Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 16)
— Владыко, — голос Феогноста похолодел. — Так ты, стало быть, займёшь сторону княгини и…
— «Вот оно!» — понял Варлаам, вопрос, который может стать последним что он услышит этой ночью.
— Разумеется, нет, — тут же перебил Варлаам.
И, выдержав паузу, добавил:
— Я выступлю на Боярской думе.
Это разом сбавило градус. Пятеро переглянулись, в его словах они услышали то, что хотели услышать. Обещание. Началось обсуждение речи, однако, как бы не старался Варлаам, новых имён не услышал. И через целый час сложных обсуждений все разошлись. Причём Варлаам смог обвести всех вокруг пальца настолько, что пятерка покидала его с поклонами, с «благослови, владыко», честь по чести.
К себе, в митрополичьи палаты, Варлаам шёл медленно.
Годы брали своё и он прекрасно понимал, что сейчас прошёл по лезвию ножа. Его подкараулили. Ночью, впятером, в его же соборе… и это было горько осознавать. Не страшно, страху он за жизнь свою натерпелся ещё дьяконом, а именно горько.
В келье он зажёг свечу, взял малый пергамент и записал пять имён. После чего свернул трубочкой и спрятал в складках рясы, у самого тела.
Мысль при этом была простая и невесёлая. Он нынче своими глазами видел, как Дмитрий Григорьевич осматривает мёртвые тела: неспешно, по порядку, ничего не пропуская. Ежели что, эту записку он найдёт.
Варлаам криво усмехнулся сам себе. Вот до чего дожил митрополит всея Руси… грамотки на случай собственной смерти пишет.
Впрочем, это было на самый крайний случай. Потому что стоило наступить утру, и он вызовет своих… настоящих своих: владыку Сарского с Крутицкого подворья, архимандрита Симонова монастыря, протопопа Благовещенского. И тогда этих пятерых возьмут тихо и уведут в самые глубокие монастырские подвалы. Где с ними неторопливо, по-отечески, потолкуют, и узнают наконец, с чего это вдруг их головы посетили столь нехорошие мысли.
И главное — кто эти мысли туда посеял.
Через час ворота приоткрыли, чтобы пропустить конных. Во двор въехал Шуйский вместе с десятком дружинников. А среди них — вот уж кого я не ждал — Ива. Хотя быстро понял, что её приезд даже к лучшему. Ещё через десять минут тем же порядком прибыл Холмский со своими воинами.
Я вышел встречать лично. И не только из уважения — мне надо было, чтобы первый рассказ о ночных делах оба воеводы услышали от меня, а не от дворни по дороге.
Алексей соскочил с коня хмурый, собранный, под кафтаном угадывалась кольчуга. Стиснул мне руку.
— Живой… — улыбнулся он, — уже хорошо. Рассказывай.
Тем временем подъехал Холмский и спешился. Поклонился, я ответил тем же. Но перед тем, как начать разговор с ними, я отвёл в сторону Иву.
— Слушай меня, сестра. Пойдёшь к Ивану.
— К Ивану? Сейчас? Ночь же…
— Он не спит и с ним в комнате Воислав. Поверь, попрания чести не будет. Да и… — сделал я паузу, — после такого не спят. Ему сейчас плохо, Ива. Дядю убили. Потом он узнал про мать и меня.
На этих словах Ива нахмурилась и спросила.
— Что от меня требуется?
— Будь рядом. В разговоры про мать, про меня, про убийство… не лезь. Если что спросит — отвечай, не спросит — молчи. Просто будь рядом, поняла?
— Поняла, — серьёзно кивнула она.
— Также, хоть там и будет Воислав, но скорее всего он мне вскоре понадобится. Если так, то я пошлю к тебе служанку княгини Дуняшу. Но не в этом суть. Твоя задача смотреть, кто к князю ходить станет. Кто что говорить будет, кто нашёптывать. Запоминай слова и лица. Никого чужого к нему не подпускай. А после всё перескажешь мне.
Ива глянула на меня искоса.
— Ты меня в соглядатаи записал, брат?
— Я тебя записал в друзья Великому князю, — ответил я. — А это нынче поважнее соглядатаев.
Она покачала головой и ушла. А я стоял и честно признавался себе: да, я опять занимался тем, к чему у меня не лежала душа, но иначе было нельзя — я банально манипулировал, если называть вещи своими именами. Вот только спускать нынешнюю ситуацию на тормозах было нельзя. Просто не тот случай.
Шуйскому и Холмскому я рассказал всё по дороге. Как и поведал про то, с кем был этой ночью. Тайна эта всё одно уже гуляла по Кремлю, и лучше пусть князья услышат её от меня, чем от шептунов по углам, с довесками и подробностями.
У обоих хватило ума ничего на это не сказать. Алексей только покачал головой и потёр лоб, а Холмский поглядел на меня долгим взглядом… и в этом взгляде я прочитал не осуждение, а холодный расчёт. Словно он заново пересчитывает расклады сил в княжестве.
— С чего начнём? — спросил Алексей.
— С моей спальни, — ответил я.
Они переглянулись.
— Обыскивать надо все помещения без разбору. Так надо, чтоб потом ни одна собака не сказала, что воеводу обыскать забыли, поэтому начнёте с меня. При мне или без меня, как хотите. Ищите вещи в крови. Одежду, ветошь, что угодно.
В спальне люди Холмского работали молча. Двигались по кругу, от дверей, ничего не пропуская и ничего не ломая. Перетряхнули постель, простучали лавки, заглянули в печь и в дымоход. Сундук… крышку подняли, вещи переложили одну за другой.
Потом один из них присел, сунул руку в щель за сундуком, у самой стены… и замер.
— Князь…
Холмский подошёл. Вытянул из-за сундука свёрток и развернул.
В руках у него был тёмный добротный кафтан в бурых пятнах по всей груди и по рукавам до самого подола.
В спальне сделалось очень тихо. Шуйский глядел на эту одёжу, и лицо у него становилось нехорошим, а Холмский помалкивал и, наклонив голову, внимательно рассматривал находку.
Я же смотрел на кафтан и ощущал, как внутри у меня разворачивается злое веселье. Всякий разумный человек на моём месте расстроился бы, а я вместо этого расхохотался в голос, чем поверг обоих воевод в полное недоумение. Уставились они на меня, как на душевнобольного, и, признаться, я их за это не виню.
— Почему ты радуешься? — осторожно спросил Алексей.
— А ты не понимаешь?
— Нет.
Тогда я взял у Холмского кафтан и поднял его повыше, к свече.
— Убийцы ещё в Кремле.
Глава 8
Гонец забарабанил в ворота подворья Шуйских глубокой ночью.
Алексей проснулся сразу, с некоторых пор он спал чутко, и вскоре слуга сунулся в опочивальню со свечой, зашептал. Алексей слушал, и с каждым словом сон уходил из него, как вода из пробитой бочки.
Он понял две важные вещи. Первая, в Кремле убит князь Тверской. Вторая, Великая княгиня велит боярину Шуйскому немедля быть.
Он сел на постели и с полминуты просто сидел, глядя в темноту. Тверской зарезан за кремлёвскими стенами, под сотней караулов. У Алексея нехорошо заныло под сердцем, он это уже проживал однажды. Девичье поле, шатёр, отец и дядя с перерезанными глотками, и вся его жизнь, переломившаяся в ту ночь пополам.
Ксения, разумеется, проснулась, и спросила:
— Что стряслось?
— Беда в Кремле. Князя Тверского убили. За мной прислали. — он наклонился, поцеловал её. — Вели запереть ворота и никого не пускать до рассвета.
— А ты?
— Я с двумя десятками поеду в Кремль. А ты ложись досыпать.
Спать она, конечно, не станет… это он знал. Но сказать было надо.
По дороге он заглянул в детскую. Василий спал, раскинувшись поперёк люльки, посапывал. Алексей постоял над ним, поцеловал в тёплый лоб и вышел. Кольчугу он надел под кафтан, железо на теле лишним не будет.
А внизу, в сенях, его уже ждала Ива.
Одетая по-дорожному, в мужском, при своих кинжалах. Стояла у дверей так, будто это не он, а она тут хозяйка и давно всех заждалась.
— Ты почему здесь? — опешил Алексей.
— С тобой поеду.