Дмитрий Донской – Переменная Икс (страница 11)

Ирина, Алиса и Виталик стояли под одним чёрным зонтом – дешёвым, с хлипкими спицами, которые уже выгибались под напором сырости. Виталик держал его за скользкую пластиковую ручку с видом глубоко оскорблённого мученика, словно эта обязанность была тяжелее гранитного надгробия.

Алиса стояла, кутаясь в мамин, слишком большой для её тощей фигурки плащ, от которого тянуло запахом нафталина и чужих духов. На голове у неё была широкополая пиратская шляпа с промокшим насквозь пером – атрибут пастафарианки. Она тихо всхлипывала, и это был не горький плач, а сдавленный, уставший звук, прерываемый порывами ветра, который леденил мокрые щёки. Слёзы, тёплые и солёные, смешивались с холодной влагой воздуха, оставляя на её бледной, почти прозрачной коже липкие дорожки. Она шаталась, но не от слабости – от внутренней пустоты, огромной и зияющей, как сама могила. Она плакала не столько по отцу, сколько по обманутому обещанию, которое теперь висело в воздухе, как этот гнилой запах талого снега. Фестиваль пастафариан в Перу навсегда остался лишь лживым обещанием отца. Её отец, «папа-ноль», не просто умер. Он сбежал, оставив после себя не память, а невыполненный зарок, который теперь жёг её изнутри холодным огнём обиды.

Рядом, стараясь сохранять маску цинизма, топтался Виталик. Его неизменный ирокез, выкрашенный в ядовито-зелёный цвет, подмок и обвис жалким, колючим гребешком, но он всё равно выпирал вопреки всему. Его пальцы в рваных, холодных на ощупь перчатках нервно теребили заклепку на куртке.

Поодаль, под раскидистой, голой веткой, стояли два его кореша. Кувалда, широченный в плечах, в кожаном жилете поверх голого, гусиной кожей покрытого торса, несмотря на пронизывающий холод. Он покусывал сигаретный фильтр и зевнул так громко, что было слышно даже через монотонную музыку из бум-бокса. Рядом, прислонившись к недавно поставленному памятнику, флегматично жевал жвачку Гной – тощий, с лицом, испещренным стальными бликами пирсинга. Виталик, переминаясь с ноги на ногу в промокших кедах, что-то бурчал им, кривил губы в ухмылке, тыкая пальцем в сторону могилы, в которую только что опустили закрытый гроб. Его друзья лишь кивали, их внимание было притуплено холодом и скукой.

А в центре, под тем же бесполезным зонтом, стояла Ирина. Она не смотрела на гроб, не вслушивалась в слова. Она уткнулась в ослепительно яркий экран смартфона. Его синеватое свечение выхватывало из всеобщей серости её лицо – застывшее, с безупречным, будто фарфоровым макияжем, непроницаемое. Большой палец в тонкой кожаной перчатке механически, с тихим шуршанием по стеклу, листал ленту светской хроники. Мелькали картинки: кто с кем развёлся, кто на какую яхту сел. Она делала вид, что скорбит. Но её скорбь была цифровой, отстранённой, как всё в её жизни последних лет – как онлайн-банкинг, как заказы с доставкой, как общение в мессенджерах. Смерть мужа была для неё еще одним уведомлением, которое всплыло на этом экране жизни. Его нужно было просто принять к сведению, пролистнуть вверх, возможно, поставить «лайк» под соболезнованиями и двигаться дальше, туда, где не пахнет сырой землей и перегноем, а пахнет новыми возможностями и дорогими парфюмами. Холод экрана мерцал в её глазах, заменяя слезы, которых не было и, казалось, уже никогда не будет.

Главный распорядитель церемонии, Сергей Валентинович, наконец протерев запотевшие стёкла очков о край пиджака до такого состояния, что через них стало видно хоть что-то, громко и мокро закашлялся, словно отхаркивая саму эту сырую атмосферу. Он начал речь, и его голос, поставленный для планёрок, в открытом промозглом пространстве звучал глухо и фальшиво, будто доносился из дешёвой рации с помехами.

– …такой ценный кадр, Аркадий Филиппович… – слова, липкие от фальши, терялись в порывах ветра, который шуршал венками. – …ответственный, пунктуальный… Да, была… было… недоразумение. Я погорячился с увольнением. – Он сделал паузу, втягивая носом влажный, холодный воздух. – Осознал ошибку почти сразу! Принялся звонить ему, чтобы вернуть его в дружный коллектив, с повышением до старшего кассира… Но… не дозвонился. – Он театрально развёл руками в дорогом, но отсыревшем кашемировом пальто, и этот жест был полон такого дешёвого, кричащего недоумения, что Гной изобразил приступ тошноты. – Кто же мог знать, что Аркадий… в порыве отчаяния… полезет ночевать на склад родного магазина? И устроит там… эту трагедию. – Его взгляд скользнул по зелёным логотипам на гробу. – От лица торговой сети заявляю – претензий к семье погибшего не имеем. В суд за поджог подавать не будем. Считаем инцидент исчерпанным…

От этих слов, резких и чётких, как удар ножом по натянутой струне, Алиса вздрогнула всем телом, будто её ударили по щеке. Она побледнела ещё больше, её кожа стала цвета мокрой, холодной бумаги.

Слова «поджог», «порыв отчаяния» висели в воздухе, смешиваясь с запахом грязи, и меняли всё. Они не просто убивали отца – они переписывали его. Из жертвы, из несчастного, которого вышвырнули на мороз, он превращался в неуравновешенного, опасного поджигателя. Это была не смерть, а позорный ярлык, который теперь навсегда прилипнет к его имени, как эта всепроникающая сырость к одежде. В её ушах зазвенела тихая, пронзительная нота отчаяния.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.