Дмитрий Донской – Переменная Икс (страница 10)

– Одевай, – Гена кивнул подбородком на свёрток на грязном бетонном полу. Там лежали его, Аркадьевы, вещи: поношенная серая водолазка с растянутым воротом, те самые синие джинсы с вытертыми коленями и пятном от масла на штанине, потрёпанные кроссовки. На веревочке – его рабочий пропуск на «Микси» в пластиковом чехле, облупившемся по краям. Паспорт, ключи от квартиры, мобильный телефон. Детали.

Вдвоём они начали переодевать тело. Это стало самым кошмарным, физически невыносимым действом в жизни Аркадия. Каждое прикосновение к холодной, восковой на ощупь коже, каждый щелчок застегивающейся молнии на джинсах, который он сам застёгивал тысячи раз, вызывал глухой рвотный спазм где-то под ложечкой. Воздух наполнился сладковатым запахом разложения, смешавшимся с запахом его собственного, чистого пота на этой одежде. Гена действовал методично и быстро, без тени брезгливости или эмоций, как автомеханик, снимающий и натягивающий покрышку на диск. Он приподнимал тело, Аркадий натягивал штанину. Слаженно, молча.

Когда «новый» Аркадий был одет и лежал на брезенте, Гена аккуратно уложил тело на старую, ржавую тележку среди коробок с бытовой химией – отбеливателями, растворителями, средствами для прочистки труб. Их резкие, ядовитые запахи перекрыли все остальные. Затем Гена взял несколько бутылок, открутил крышки и начал методично обливать пол, стойки, коробки вокруг тела. Жидкость растекалась маслянистыми лужицами, испуская едкий, дурманящий аромат.

– Иди, – сказал Гена, не глядя, бросив ему через плечо брелок с ключами от машины, стоявшей снаружи. – Жди в машине. Не включай свет. Не заводи мотор. Сиди и жди.

– А ты? – голос Аркадия прозвучал как чужой, хриплый от напряжения.

– Я всё доделаю. – Гена достал из кармана компактное устройство, похожее на пауэрбанк с парой проводов. – Чтобы было похоже на короткое замыкание в старом обогревателе. – Он посмотрел на Аркадия, и в свете налобной лампы его лицо было похоже на маску древнего божества, творящего жертвоприношение. – Теперь иди. И не оборачивайся.

Аркадий ушёл, унося на своей одежде, в волосах, в самых порах кожи стойкий, въедливый букет – сладковатую вонь растворителя, резкий химический шлейф хлорки и тот самый тяжёлый, медный привкус, который он инстинктивно опознал как запах смерти. Этот микс преследовал его даже в ледяном воздухе раннего питерского утра, въедаясь в подкладку куртки из рюкзака Гены, превращаясь в его новый, фантомный аромат.

Машина, недорогой «китаец», стояла в сотне метров, успев покрыться инеем. Он забрался на пассажирское сиденье, холодное, как скамья в морге, и замер. Не включал свет. Не заводил мотор. Сквозь заиндевевшее стекло он не видел ничего. Прошло десять минут. Пятнадцать. Потом из темноты материализовалась фигура Гены. Он сел за руль, пахнущий холодом и металлом, вставил ключ, и двигатель завёлся с хриплым, нездоровым кашлем.

Они ехали молча. По улицам спальных районов, мимо ярких витрин круглосуточных супермаркетов и тёмных панельных окон. Гена вёл машину спокойно, не нарушая правил, идеально вливаясь в поток. Для него этот вечер был рутиной. Для Аркадия – путешествием в один конец из реальности.

Каморка в Мурино оказалась не комнатой, а клеткой. Крохотная студия в новом, но уже обшарпанном «человейнике». Чистый, безликий капкан: белые стены, ламинат цвета «светлый дуб», старый плоский телевизор на стене, встроенная кухонная панель с индукционной плитой, которая никогда не включалась, и вид из окна – прямо в стену такого же дома через узкий колодец двора. Воздух был спёртым, пахнущим свежей краской и одиночеством. Гена оставил ему ключ, несколько купюр в конверте и сухой паёк – воду, консервы, лапшу быстрого приготовления.

– Сиди. Не высовывайся. Выходи только в темноте, за едой, если кончится. Капюшон носи так, чтобы лица не было видно. Не брейся – опусти бороду. Связь – только через «чистый» телефон, – бросил он на прощанье и растворился, словно его и не было.

Аркадий остался один. Он не включал свет, боясь, что его силуэт будет виден в окне. Сидел на краю скрипучего дивана-кровати, уставившись в белую, пустую стену. Его сознание, перегруженное ужасом и адреналином, наконец, отключилось, погрузив его в состояние оцепенения. Он проспал до позднего вечера.

Проснувшись незадолго до полуночи, приняв душ, приготовив макароны, открыв консервы, Аркадий уселся ужинать и включил телевизор. Он нашёл местный городской канал, в полночь начались новости.

Ярко-красная бегущая строка бежала под холёной дикторшей, била в глаза:

«МОЛНИЯ. Крупный пожар в круглосуточном магазине „Микси“ на проспекте Славы. Есть погибший. Предположительная причина – неисправная электропроводка. На месте работают экстренные службы».

Он уставился на эти слова. Они были безличными, цифровыми, частью бесконечного потока городского шума. Но за ними стояло нечто конкретное, физически ощутимое, материальное – тёмное помещение склада, скрип напильника по зубам, запах химии и холодная кожа под его пальцами. В новостях не было никаких имён. Только факты: адрес, название сети, один погибший, работник магазина, пожар локализован. Показали только короткий любительский ролик, снятый, видимо, из окна соседнего дома: в ночной темноте мигали синие огни машин МЧС, тонкая струйка дыма тянулась из вентиляционной решётки, озарённая прожекторами. Никакой драмы. Никакого ужаса. Просто инцидент. Ещё один сбой в работе городского механизма, который завтра починят и забудут.

Аркадий отшвырнул пульт, как раскалённый уголь. Он лёг на спину, глядя в потолок, где призрачно отражался свет уличных фонарей из колодца двора. Он был мёртв. Для системы, для города, для новостной ленты. Его смерть уместилась в три строчки текста и двадцать секунд трясущегося видео. Это было так… просто. И так необратимо.

В тишине каморки его слух, обострённый стрессом, уловил новый звук. Сначала едва различимый, потом всё более явный. Это был плач. Детский, жалобный, доносящийся из-за тонкой стены соседней квартиры. Кто-то другой, в этой же бетонной коробке, страдал от своей, живой боли. Аркадий закрыл глаза. Он был призраком, и призракам не положено утешать живых. Он мог только лежать и слушать, как в мире, из которого он только что вычеркнул себя, жизнь – чужая, незнакомая, непонятная – продолжается.

Глава 4: Цирк сгорел

На четвёртый день – это был уже февраль, самое его начало, – хоронили Аркадия Турова. На кладбище «Памяти жертв 9 января», казалось, сама погода в этот день решила стать соучастницей скорби, подлой и размытой.

Февраль начался предательски. Это не была яркая, с капелью, оттепель. Это было прогнившее межсезонье – состояние мира, забывшего, что оно такое. Под ногами, на тропинках между памятниками, снег перестал быть снегом. Он превратился в тяжелую, зернистую кашу грязно-асфальтового цвета, которая с глухим чавкающим звуком обволакивала подошвы, оставляя на черной ткани штанин брюк мутные, солоноватые разводы.

Воздух был не холодным и не тёплым – он был влажным. Пронизывающая, тотальная влажность, температура, при которой тело не могло решить, зябнуть ему или париться под грузом одежды. Она висела не туманом и не изморосью, а мириадами невесомых, невидимых глазу капель. Они были осязаемы кожей лица как тончайшая, липкая паутина. Они цеплялись за ресницы, делая взгляд затуманенным, серебрили ворс на воротниках пальто, превращали гранит памятников в мокрые, потные плиты.

Ветра не было. Вернее, он был, но ленивый и сырой – не освежающий порыв, а медленное, тягучее движение этой промозглой массы, обволакивающее лодыжки и забирающееся под полы одежд, неся с собой запах. Воздух пах сложно и уныло: сверху – резковатой свежестью талого снега, снизу – кислым ароматом гнилой листвы, внезапно обнажившейся из-под оседающих сугробов. Было тихо, но тишина была густой, приглушённой этой всепоглощающей влагой.

Священник, торопливо пробормотав слова над ямой, где уже хлюпала на дне мутная, желтоватая вода, получил из рук менеджера тощий конверт, сложил его в складки рясы с сухим шуршанием и тут же, не оглядываясь, зашагал, шлёпая по грязи, к следующему островку скорби. Его место у края могилы заняла невыносимая, кричащая обыденность.

Гроб, опускаемый на скрипящих веревках, был не из полированного дерева, а из белого пластика, холодного на вид и, наверное, скользкого на ощупь. Весь он, от крышки до бортов, был испещрен жёлто-красными логотипами торговой сети «Микси» – веселыми буквами, которые теперь слепили глаза своей нелепой жизнерадостностью на фоне сырой земли. Эти же логотипы красовались на лацканах дешевых черных курток у немногочисленных собравшихся – коллег Аркадия. Они стояли тесной, неловкой группой, шаркая промокшими ботинками, и от них тянуло запахом магазинного кондиционера, дешевого одеколона и мокрой синтетики.

Тишину, густую и влажную, периодически нарушал скрипучий, плоский звук из динамиков старого бум-бокса, который сжимал в одной руке Равшан, лучший работник месяца. В другой руке у него, завернутая в жирную бумагу, ещё дымилась очередная шаверма, от которой в сырой воздух поднимался пряный, луковый дух. Равшан стоял, равнодушно жуя, и периодически, когда пауза затягивалась, тыльной стороной ладони, держащей шаверму, нажимал кнопку. Из бум-бокса грохотал ускоренный и искаженный до металлического визга электронный похоронный марш. Звук был таким резким и чужим, что заставлял людей вздрагивать. Каждая нота резала промозглый воздух, смешиваясь с хлюпаньем грязи под ногами и далеким карканьем вороны на голой ветке. После каждого включения Равшан делал большой, сочный укус, и хруст свежего огурца в эту секунду казался самым громким и осязаемым звуком на всем кладбище.