Дмитрий Донской – Анатомия тумана (страница 2)
– Как хирург вам говорю: это был хирургически точный, глубокий порез, – спокойно ответил я. – Проникающее ранение грудной клетки, задета аорта. Орудие – лезвие невероятной остроты. Как бывший штурмовик добавлю: диверсионно-разведывательные группы противника так не работают. В ближнем ножевом бою невозможно нанести одну такую чистую рану, не оставив следов борьбы, синяков или защитных порезов на руках.
Власов чуть склонил голову набок.
– У вас богатая биография, Док. Скальпель, потом Африка, Сирия, теперь снова бинты. Ищете острых ощущений?
– Ищу способ быть полезным. Почему с погибших снимают жетоны, майор?
Полицейский капитан за спиной Власова нервно дёрнулся и выронил пустой рожок от автомата. Майор даже не обернулся. Его лицо оставалось каменным.
– Это война, Воронов. Противник использует новые тактики. Работает элитный спецназ. Заходят в тумане, используют керамические ножи, чтобы не звенели, забирают жетоны для отчётности или психологического давления. Вот и все.
– Экспертиза покажет, что это не так, – я подался вперёд. – Туман был неестественно плотным. Никаких следов отхода группы. Боец успел сказать мне пару слов перед смертью. Он сказал: «Он ищет не живых. Он проверял наши жетоны». В единственном числе, майор.
Капитан за спиной контрразведчика шумно выдохнул:
– Опять этот «Пастырь»… Товарищ майор, я же говорил, паника расползается.
– Заткнись, капитан, – тихо, но с металлом в голосе бросил Власов. Затем он снова посмотрел на меня.
И вдруг я понял суть этого человека. Он не был слепым физически – у него оставался один глаз. Он был слепым намеренно. Он видел то, что происходит, но отказывался это признавать, пытаясь натянуть реальность на глобус уставных нормативов.
– Что за «Пастырь»? – я не собирался отступать.
Власов тяжело вздохнул, понимая, что капитан уже сболтнул лишнее.
– Байки из окопов, Док. Коллективный психоз на фоне усталости. Бойцы на передовой болтают, что перед сильным артобстрелом или в тумане по ничейной земле бродит высокая фигура в сером плаще. Якобы ходит среди тел, наклоняется к каждому. Солдаты прозвали его «Пастырем». Говорят, он собирает души убитых. Но мы-то с вами взрослые люди. Это вражеская ИПСО. Они специально забрасывают этот слух по радиоперехватам и параллельно пускают спецов вырезать дозорных, чтобы посеять панику.
Я откинулся на спинку стула. В голове не сходилось. Психоз не оставляет идеальных разрезов. И никакая элитная спецура не способна раствориться в воздухе, не оставив следов на размякшей от дождей земле ничейной полосы.
– Ясно. Значит, элитный спецназ, – сухо подытожил я.
– Именно, – Власов поднялся. – И я настоятельно рекомендую вам, доктор, придерживаться этой версии. Не множьте слухи. Лечите живых, а с мёртвыми мы разберёмся сами.
Они ушли так же резко, как появились, забрав с собой вещи Стрижа. Когда шум мотора растаял вдали, я достал из-под карты пистолет и сунул его в кобуру.
Слепой следователь ошибся в одном. Как хирург, я привык ставить диагноз на основе симптомов, а не приказов сверху. Если инфекция скрывается в крови, ампутация пальца не поможет. Чтобы понять, кто или что потрошит наших парней и забирает их жетоны, мне нужно было увидеть первоисточник.
Мне нужно было попасть туда, где бродит этот так называемый «Пастырь». В самую гущу серой зоны.
В медицине есть понятие «золотого часа» – времени, когда шансы спасти тяжелораненого максимальны. На войне время течёт иначе. Здесь час может растянуться в вечность, проведённую лицом в липкой грязи под визг шрапнели, или сжаться до доли секунды, когда ты слышишь щелчок взрывателя.
Я собирал рдшку в тусклом свете красного налобного фонаря. Гемостатики, турникеты, окклюзионные пластыри, физраствор, обезболивающее. Привычный набор жизни. Затем я открыл металлический ящик под койкой и достал то, что обычно медики с собой не носят: четыре снаряжённых магазина к автомату, две гранаты и тактический нож.
Тело, помнящее пески Пальмиры, само распределяло вес на разгрузке. Мышечная память никуда не исчезла – она просто ждала своего часа, скрытая под слоем бинтов и клятв спасать жизни.
– Док, ты совсем рехнулся? – в дверном проёме подвала возник Леший, командир эвакуационной группы. Лицо измазано сажей, в глазах – смертельная усталость. – Куда ты собрался в такой снаряге? Твоё место здесь, на приёме.
– На приеме никого нет уже сутки, Леший. А ваша «броня» через двадцать минут уходит на «ноль», вытаскивать пропавшую разведгруппу. Я иду с вами.
– Это не по уставу. Там самое пекло, серая зона. Если тебя там задвухсотят, кто пацанов штопать будет?
– Если вы найдёте разведчиков живыми, но тяжёлыми, вы их не дотащите. Им понадобится помощь прямо там, в «норах» и «блинчиках». Это не обсуждается, Леший. Я согласовал с комбатом.
Последнее было ложью, но Леший слишком устал, чтобы проверять. Он тяжело вздохнул, сплюнул на бетонный пол и махнул рукой:
– Через пять минут у «мотолыги». Не отставать. Нянек там нет.
Дорога на передовую – это спуск в преисподнюю по спирали. Сначала трясучка внутри бронированного нутра МТ-ЛБ, под аккомпанемент ревущего дизеля и глухих ударов комьев земли о броню. Потом – пеший марш-бросок через изрытые воронками лесопосадки.
Ночь была безлунной. В приборе ночного видения мир казался зернисто-зелёным, плоским и враждебным. Я шел в середине группы, машинально контролируя сектора, ставя ноги след в след. Опыт штурмовика ЧВК не пропьешь и не забудешь. Я двигался бесшумно, не бряцая снаряжением, инстинктивно пригибаясь при отдалённом свисте мин.
К полуночи мы добрались до крайнего опорного пункта – ВОПа. Дальше наших не было. Дальше начиналась та самая «серая зона» – ничья земля, покрытая воронками, сожжённой техникой и мёртвыми деревьями.
Командир опорника, молодой лейтенант с дёргающимся веком, встретил нас в земляном блиндаже. Пахло мышами, сыростью и немытыми телами.
– Разведка ушла в сторону разрушенной фермы ещё вчера вечером, – лейтенант ткнул грязным пальцем в Альпину на своём гаджете. – Пять человек. Старший – позывной «Кречет». Последний сеанс связи был в 22:00. Потом тишина. «Птички» мы туда запустить не можем – РЭБ давит сигнал наглухо, дроны падают как камни.
– Противник активничал? – спросил Леший, вглядываясь в карту.
– В том-то и дело, что нет. Ни арты, ни стрелкового. Тишина полная. Только… – лейтенант запнулся и бросил на меня быстрый взгляд, словно оценивая, можно ли при медике говорить лишнее.
– Говори как есть, – отрезал я.
– Только туман оттуда пополз, – тихо закончил офицер. – Густой, неестественный. Прямо из лощины. Как тепловизоры не включим – сплошное белое пятно, не пробивает. И холодом оттуда несёт так, что кости ломит.
Я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Симптомы те же. Туман, тишина, пропавшие люди.
– Выдвигаемся, – скомандовал Леший. – Идём тихо. Тепляки не снимать. Док, держишься за мной. Оружие наизготовку.
Мы покинули траншею и шагнули в серую зону. Земля здесь была похожа на лунный пейзаж – взрытая, растерзанная, смешанная с осколками чугуна.
А спустя двести метров мы вошли в туман.
Он действительно не был похож на обычное природное явление. Он висел в воздухе плотной, почти осязаемой взвесью. Свет ночников отражался от него, ослепляя, поэтому приборы пришлось выключить. Температура резко упала – изо рта вырывались густые облачка пара.
Звук отдалённой артиллерии исчез, словно кто-то выключил звук у всего мира. Абсолютная, звенящая тишина давила на барабанные перепонки.
Я шел вперед, сжимая рукоять автомата так, что побелели костяшки пальцев. Врач во мне судорожно перебирал варианты рационального объяснения: климатическая аномалия, применение химического облака, массовая галлюцинация на фоне стресса. Но штурмовик внутри меня знал правду.
Мы зашли на чужую территорию. И я имел в виду вовсе не территорию противника.
Внезапно рация на моем плече, настроенная на закрытую частоту эвакуационной группы, зашипела. Сквозь треск статических помех прорвался голос. Искажённый, булькающий, но абсолютно узнаваемый.
– Док… Он здесь… Он проверяет…
Я замер, чувствуя, как ледяной пот катится по спине. Это был голос Стрижа. Того самого Стрижа, чьё тело я лично упаковал в чёрный мешок двенадцать часов назад.
Впереди, буквально в пяти шагах, сквозь белесую пелену проступили неясные силуэты. Кто-то стоял на коленях в грязи.
– На прицеле. Двое, – хрипнул Леший, опускаясь на колено и забирая силуэты в перекрестие тепловизора, который он все же рискнул включить. – Сука… Они холодные, Док. Полностью синие на тепляке.
Я шагнул вперед, выходя из-за спины командира группы. Мой палец лежал на спусковой скобе автомата. Рация больше не шипела, Стриж замолчал, но мёртвая тишина давила на уши с прежней силой.
Мы подошли вплотную. Это была та самая пропавшая разведгруппа. Пятеро бойцов.
Двое сидели на коленях, уткнувшись шлемами в раскисший чернозём, словно молились. Трое лежали навзничь. Я опустился рядом с командиром группы – на его рукаве был позывной «Кречет» – и аккуратно перевернул тело. Глаза открыты, в них застыл тот же первобытный ужас. Разгрузка срезана. Под грудной пластиной зияла глубокая, хирургически ровная рана, дошедшая до самого сердца. Крови вокруг почти не было, словно её выкачали или заморозили в венах в момент смерти.