Дмитрий Донской – Анатомия тишины (страница 2)
Я спустился в подземный переход, свернул в неприметную служебную галерею с табличкой «Проход закрыт» и, как инструктировал Власов, нашел массивную гермодверь, замаскированную под щитовую. Дважды нажал красную кнопку вызова.
Камера под потолком тихо жужжала, фокусируясь на моем лице. Спустя десять секунд внутри лязгнули тяжелые засовы.
За дверью меня ждал не солдат, а мрачный мужчина в строгом сером костюме. Он молча провел по мне ручным сканером, задержался на медицинской сумке и кивнул в сторону лифта, похожего на грузовую клеть.
Мы спускались долго. Минус третий уровень, судя по давлению в ушах, находился глубоко под линиями правительственного «Метро-2».
Двери лифта разъехались, открыв вид на просторный, ярко освещенный зал, заставленный серверами, стеклянными боксами лабораторий и столами с оборудованием. Это место меньше всего походило на штаб контрразведки. Скорее – на секретный центр по изучению агрессивных вирусов. Люди здесь носили поверх формы белые халаты или защитные комбинезоны.
Майор Власов стоял у интерактивной карты Москвы, проецируемой на огромный экран во всю стену. Он опирался на трость. Вместо повязки на левом глазу теперь был темный матовый протез, но правый, живой глаз буравил карту с прежней ледяной яростью.
– Проходи, Док, – не оборачиваясь, бросил он.
Я подошел ближе. На цифровой карте мегаполиса горели два десятка красных пульсирующих точек. Они концентрировались вдоль веток метрополитена, в промзонах, на окраинах и старых теплотрассах.
– Это не статистика криминала, как я понимаю, – я бросил свою медицинскую сумку на ближайший стальной стол.
– Это метастазы, Воронов, – Власов повернулся ко мне. Он выглядел уставшим, кожа приобрела землистый оттенок. – Ты был прав там, в госпитале. Мы не зачистили болезнь. Она просто сменила носителя. Мы назвали это «Протокол: Чернозем».
Майор нажал кнопку на пульте, и одна из красных точек – на окраине, в районе Некрасовки – увеличилась. Появились фотографии с места происшествия.
Тот самый коллектор. Тот самый мужчина средних лет, который умер у меня на столе. Но на этих фотографиях было то, что скорая мне не привезла.
Стены бетонного колодца были покрыты тонким слоем черной, маслянистой копоти. А в центре на куче городского мусора лежал кусок грязной, рваной ткани – часть маскировочной сети, привезенной с фронта. На ней ржавыми гвоздями были прибиты гильзы, осколки и несколько армейских жетонов. Как алтарь. Как точка доступа.
– Мы думали, аномалия питается войной, – глухо сказал Власов. – Но выяснилось, что война для нее – лишь способ прорвать мембрану. А в городе еды гораздо больше. Знаешь, сколько неучтенного, глубокого, изолированного страха в мегаполисе на пятнадцать миллионов человек? Одиночество, депрессия, ночные панические атаки… Эта дрянь питается фоновым шумом города, как кит планктоном.
– И ей нужны якоря, – я достал из кармана жетон с позывным «Ветер» и положил на металлический стол. Металл звякнул, нарушив гул серверов.
Власов взял жетон, повертел его в пальцах.
– Кто-то намеренно привозит эти вещи с фронта. С тех самых зараженных участков. Мародеры, съехавшие с катушек ветераны или культисты, почувствовавшие «новую силу». Они раскидывают эти якоря по подземельям Москвы, создавая точки входа. Аномалия просачивается через эти предметы, как радиация через трещину в реакторе, и замораживает случайных бродяг или любопытных диггеров. Выпивает их эмоции до дна.
Я посмотрел на карту. Красных точек было слишком много.
– Обычная полиция здесь бесполезна, – констатировал я. – Пули не убивают туман.
– Именно поэтому создан этот отдел. «Отдел К», Карантин. Ублюдки из генштаба предпочитают закрывать на это глаза, поэтому мы работаем вне системы, – Власов подошел ко мне вплотную. – У нас есть оборудование. У нас есть химики, которые синтезировали твой коктейль из транквилизаторов и антибиотиков в аэрозоль. У нас есть огнеметы. Но у нас нет хирургов, Воронов. Никто из моих штурмовиков не чувствует эту грань так, как ты. Никто не может противостоять их давлению на разум.
– Вы предлагаете мне стать инквизитором в белом халате. Снова.
– Я предлагаю тебе защитить свой новый дом, Док. Если мы не найдем того, кто рассаживает эти якоря по городу, через месяц красных точек станут тысячи. Они выйдут из коллекторов на станции метро. И тогда начнется эпидемия пустоты.
Я вспомнил темно-карие глаза Ани и запах корицы. Я вспомнил, как отчаянно мы боролись за жизнь полумертвого человека, который оказался лишь куклой-почтальоном.
– Мне нужен доступ к закрытым базам данных МВД по пропавшим без вести в Москве за полгода. И мне нужно побывать в том коллекторе в Некрасовке до того, как ваши огнеметчики превратят его в пепел.
Власов позволил себе скупую, похожую на оскал улыбку.
– Добро пожаловать обратно в серовую зону, Док.
Черный неприметный микроавтобус остановился у глухого бетонного забора промзоны в Некрасовке. Снег усилился, заметая следы, но здесь, на окраине, воздух все равно казался тяжелым и спертым.
Со мной пошли двое. Штурмовики из отдела Власова. Позывные «Крот» и «Химик». Вместо привычного камуфляжа на них были темные штурмовые комбинезоны скрытого ношения и тяжелые противогазы на поясе. Химик тащил за спиной баллон со специальным реагентом – той самой усовершенствованной смесью глушителей ЦНС, которую мы опробовали на подземной твари.
Мы спустились в овраг, где зиял зев старого дренажного коллектора.
Морозило, но когда мы подошли к бетонной трубе, я почувствовал, как оттуда тянет совершенно иным холодом. Колючим, искусственным.
– Включаем тепляки, – скомандовал Крот, опуская забрало шлема. Оружие со щелчком снялось с предохранителей. Обычные 9-миллиметровые пистолеты-пулеметы, но пули в них, как объяснил Власов, были с керамическими сердечниками и капсулами с реагентом.
Мы шагнули во мрак трубы.
Луч моего фонаря скользил по исписанным граффити стенам. Дальше пошел мусор, битое стекло, шприцы. Но метров через пятьдесят городская грязь закончилась. На бетонном полу лежал слой сухого, идеального чистого серого пепла. Как на ничейной полосе.
Тишина здесь давила на уши так же, как перед артобстрелом.
Я не чувствовал шрама на груди – его больше не было. Но тело помнило. Мышечная память Жнеца заставила волосы на затылке встать дыбом.
– Стоп, – тихо сказал я, поднимая сжатый кулак.
Химик и Крот замерли за моей спиной.
Впереди, на расширении коллектора, находился тот самый алтарь, который я видел на фотографиях Власова. Куча мусора, накрытая гнилой маскировочной сетью.
Но теперь она не была мертвой.
Над масксетью клубился легкий, едва заметный синеватый туман. Он не стелился по полу, а медленно вращался по спирали, словно маленькое смерчевое облако. В центре этого облака висели куски металла – те самые приколоченные к сети гильзы и жетоны, которые теперь оторвались от ткани и левитировали в магнитном поле аномалии.
– Видите это? – спросил я по внутренней связи.
– Тепляк слепнет, Док, – нервно ответил Крот. – Огромное холодное пятно. Температура минус сорок.
Из глубины синего водоворота вдруг донесся звук. Не шепот мертвецов, как на фронте. Это был плач. Детский плач, звук тормозов, обрывки семейных ссор, гудки машин – какофония городского отчаяния, сжатая в один фоновый гул.
Оно пыталось переварить город.
И внезапно из-за кучи мусора, из самой густой тени, шагнул человек.
Он не был призраком. На нем была грязная зимняя куртка, натянутая на глаза шапка. Лицо обветренное, небритое. В руках он сжимал длинный арматурный прут. Но его глаза были полностью, абсолютно черными, как у моего пациента на операционном столе.
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, словно лицевые мышцы подчинялись чужой воле.
– Наконец-то врач пришел… – голос человека двоился. Один принадлежал пропитому бродяге, второй – скрежещущему металлу. – Ты же любишь лечить. Но как ты вылечишь тех, кто сам хочет раствориться? Этот город умоляет нас о пустоте…
Бродяга с нечеловеческой, рваной грацией вскинул арматуру и бросился на нас.
– Химик, давай! – крикнул я, отступая на шаг.
Крот даже не стал стрелять органикой – он знал, что пули не остановят марионетку. Химик вылетел из-за моего плеча, вскинул раструб своего аппарата и нажал гашетку.
Струя желтоватого, густого аэрозоля ударила бродяге прямо в грудь.
Это был не огонь. Это был концентрированный химический удар по нервной системе. Смесь мгновенно впиталась через кожу и дыхательные пути.
Человек в грязной куртке замер на бегу, словно налетел на невидимую стену. Арматура со звоном выпала из разжавшихся черных пальцев. Его тело забила крупная дрожь, чернота в глазах начала стремительно светлеть, стягиваясь к зрачкам.
Аномалия, использовавшая его тело как сосуд, получила лошадиную дозу токсина, вырубающего синапсы. Ей стало нечем управлять.
Бродяга рухнул на колени, судорожно глотая воздух, и заблевал серым жидким пеплом прямо на бетон.
Но синий туманный смерч над маскировочной сетью взвился с новой силой. Лишившись живого носителя, аномалия переключилась на защиту своего «якоря». Воздух в коллекторе мгновенно заледенел.
Из синего водоворота, прямо из левитирующих гильз и осколков, начали формироваться полупрозрачные, заостренные копья из спрессованного холодного воздуха.