Дмитрий Долгов – ЛИЦО (страница 1)

Дмитрий Долгов

ЛИЦО

Произошло это восемь лет назад, в начале сентября, когда летнее тепло уже почти уступило место сырости и холодным утренникам. Я тогда был в составе добровольного поискового отряда – мы собирались, когда в районе кто-то пропадал, а лес у нас такой, что заблудиться можно буквально в двух шагах от деревни.

Исчезли трое подростков. Мальчишки лет по пятнадцать–шестнадцать, и девчонка – младше на год, может, на два. Говорили, что они вечером пошли к старой заброшенной платформе, что за Новозавидовским лесом, и оттуда в чащу. Почему – никто толком не знал. Но домой они не вернулись. Родители забили тревогу, и уже к обеду мы собирали людей.

Лес там особенный. Он дышит по-своему. Густой, влажный, с низкими кронами, которые словно сплетаются, не пуская свет. Местами стволы так переплетены, что приходится пролезать боком. Старые топи, запах гниющей листвы, невидимые глазу ручейки, из-за которых земля может поддаться под ногой, как тесто. И тропы… Они живут какой-то своей жизнью: петляют, раздваиваются, сливаются обратно. Можешь клясться, что идёшь в одном направлении, а через час выйдешь к той же ели, под которой уже отдыхал.

Туман там держится у самой земли даже в жару. В сентябре он плотный, вязкий, будто молоко, в котором замешана пыльца грибов. Вдыхаешь – и кажется, что он садится в лёгкие, делает дыхание медленным. Днём он только крадёт нижнюю половину мира, но ночью… Ночью он поднимается выше, скрывая всё до самых веток. Кажется, что лес поглотил всё.

Когда мы вошли, лес словно замкнулся за спиной. Шаги стали глуше, дыхание громче.

Мы бродили по этим местам уже третий день. Утро начиналось одинаково: тугой ремень рюкзака на плечах, тяжёлый воздух, пропитанный сыростью, и тихое трескание веток под ногами. Людей в лесу было много – от местных мужиков с термосами и потрёпанными картами до добровольцев из соседних посёлков. Другие гнали по просекам квадроциклы, рычащими моторами вспарывая утреннюю тишину и отгоняя птиц.

Я был в паре с Колькой Яковлевым. Хороший он парень – из тех, кто в деревне всем поможет, а на празднике обязательно окажется в центре стола с баяном или анекдотом. Но в лесу, когда дело касается поиска, у него будто переключатель щёлкает: лицо становится собранным, взгляд – жёстким, без привычной улыбки. Он всегда шёл чуть впереди, внимательно разглядывая землю, кусты, следы. Иногда поднимал руку, чтобы я замер, и тогда мы оба вслушивались: шум ли это в кронах от ветра или что-то другое, то, что могло быть важно.

На третий день усталость вгрызалась в спину и ноги, но Колька держался, как будто мы только вышли из дома. Временами он тихо матерился сквозь зубы, увидев, что очередная тропа снова выводит нас на то же место. Лес петлял, как хитрый зверь, не желая отдавать тех, кого спрятал.

Мы шли целый день, пока дождь лил мелкой завесой, стекающей за воротники и впитывающейся в ткань курток. С каждым часом сырая тяжесть напитанных влагой вещей казалась всё более непосильной, а запах мокрой земли въедался в ноздри.

По мере того, как продвигались вглубь, деревья становились выше и старше. Глухие стволы уходили в темноту, корни вспучивались на поверхность, словно змеи, переплетаясь вокруг тропинок. Даже привычный лесной шум – шелест листьев, потрескивание валежника – здесь звучал иначе, глуше. Иногда мне казалось: тропа, по которой мы идём, не дорога, а вена, по которой движется наше маленькое отрядное сердце, и любой неверный шаг может оборвать эту хрупкую нить. Яковлев то и дело шутил о том, что в таком лесу можно встретить самого черта, но в его голосе слышалась нервная хрипотца.

К вечеру мы добрались до старой просеки – её почти не видно, одни канавы да сгнившие стволы. Это была последняя точка, где находили хоть какие-то следы: отпечатки ботинок на мягком иле, фантик от шоколадки, который теперь лип к ладони мокрой массой. Рация трещала – остальные группы потихоньку возвращались к лагерю. Мы решили пройти ещё немного: времени оставалось часа два до полной темноты. В нагрудном кармане фонаря батарейки уже начинали сдавать, свет мерцал.

Дождь не переставал. Вода стекала за воротник, фонарь выхватывал из мрака то ствол поваленного дерева, то глухую жёлтую листву. Земля под ногами – сплошное месиво, по колено в грязи. Иногда казалось: кто-то идёт следом, но обернёшься – только стена деревьев, да где-то вдали крикнет птица. Лес, казалось, дышал тяжело, как больной, чьи лёгкие забиты туманом.

Чем глубже мы уходили, тем тише становилось. Даже собаки перестали лаять в лагере – звуки словно тонули в сыром воздухе. Я шёл впереди, пытаясь почувствовать хоть какую-то связь с внешним миром, но рация всё чаще только щёлкала помехами. Каждый шаг отдавался усталостью в мышцах, каждый вдох приносил запах гнилых листьев и сырой древесины. Между деревьями клубилась мгла, и иногда казалось, что прямо за стволом стоит человек, прислушиваясь. Но если задержать взгляд, пятно растворялось.

Я помню, как у меня вдруг начался озноб. Не от холода – оттого, что лес будто замер, слушал нас. Мы уже хотели повернуть назад, как увидели на ветке обрывок ткани. Белый, с синей полоской – как на спортивной кофте. Яковлев молча показал на него пальцем.

– Смотри, – прошептал он, – это их…

Я взял в руки – ткань была мокрая, холодная, но не покрытая грязью, будто только что зацепилась. Дальше просека раздвоилась, уходила в обе стороны. Мы стояли молча, слушали. Казалось, впереди кто-то вздохнул – или это просто ветер. В таких местах любой звук превращается в знамение: шорох становится шагами, храп ветра – тяжёлым дыханием. В голове мелькали образы детей, заблудившихся в этом безмолвии.

Я предложил сделать привал: дождь усиливался, сумерки уже слились с лесом. Палатку ставить не стали – промокла бы насквозь. Развели костёр под навесом из кусков полиэтилена, устроились сушить ноги и пить чай. Тепло поднималось от огня, жёлтые языки бросали тени на стволы деревьев. Дым смешивался с туманом, создавая призрачные фигуры. Мы сидели так, согревая руки, и казалось, что с каждым вдохом стелющийся туман проникает в легкие, охлаждая кровь.

Ночь в лесу – не как в городе. Там нет света, кроме твоего костра, а за его кругом – сплошная пустота. Лицо напарника кажется чужим, и всё время думаешь, что кто-то третий смотрит из‑за ствола. Рация молчала, дождь барабанил по веткам. Яковлев курил, ворчал что‑то себе под нос. А я не мог отделаться от ощущения, что мы не одни. Как будто кто‑то, кого не видно, тоже греется у нашего огня – только с другой стороны. Пламя мерцало, отражаясь в мокрой листве, и при каждом треске дров мы вздрагивали.

Я сидел у огня, когда заметил – из‑за деревьев кто‑то идёт. Сначала послышался осторожный хруст веток, будто зверёк пробирается сквозь валежник. Но потом я увидел – человек. Думал, что свой, кто‑то из соседней группы поисковиков. В такой темени лица не разобрать, только силуэт: сутулый, в грязи с ног до головы. Лицо разбито – под глазом синяк, губы порваны, по щеке тянется тёмная полоса. Он шёл неровно, шаркая сапогами по мокрой земле, будто каждое движение даётся с трудом.

– Коль, ты что ли? – окликнул я, хотя почему‑то сразу почувствовал: не Коля это.

Человек чуть вздрогнул, но не ответил. Глаза блестели в свете костра, странно мутные, будто налились водой. Он сел на корточки у самого огня, руки вытянул вперёд, будто хотел согреться, но не смел пододвинуться ближе.

– Воды… – прохрипел он еле слышно. Мы подали ему кружку, и он пил жадно, мелкими глотками, словно каждый глоток мог ускользнуть. Его пальцы дрожали, грязные ногти обломаны, на рукаве куртки засохшая кровь смешалась с болотной тиной. Огонь освещал его лицо, и я впервые увидел, как глубоки морщины, будто резцы, пробежавшие по коже.

* * *

Это начиналось как обычная затея. Легенда о лешем – очередная страшилка, которую кто-то бросил в чат, чтобы повеселиться. Никита скинул короткое видео, где парень с дрожащим голосом рассказывал про старую избушку, что стоит на болоте в Новозавидовском лесу, про обряд с хлебом и солью, и про то, как лес якобы может поменять тебя, если назвать своё имя в полнолуние.

"Чуваки, я готов!" – написал Егор первым.

"Миша, ты с камерой?"

"Всегда!" – отозвался Миша.

"Катя, а ты что, боишься?" – спросила Алёна, подмигнув в переписке.

Ей было чуть не по себе, но признаваться в этом не хотелось. Все, кроме неё, выглядели дерзкими – особенно Егор, лидер, тот, кто всегда толкает на безумные затеи. Денис скинул адрес:

– Ладно, я беру спальный мешок и сухпаёк. Только не ждите, что я полезу в болото ага?

"Ага, ага, мы тебя поняли" – усмехнулся Миша.

Уже вечером вся компания встретилась у магазина на окраине городка. Свет от фонарей давал странный, тёплый отблеск на лицах – подростки были возбуждены, переговаривались громко, хохотали, швыряли друг другу бутылки с колой и пакеты с чипсами. В их рюкзаках лежали: запасные батарейки для камеры, спальные мешки, ножи, термосы, жвачка и – конечно – хлеб с солью, завернутые в платочек, как велит легенда.

– Только бы не дождь, – буркнул Денис, глядя на небо.

– У нас будет костёр и “Леший Challenge”, – сказала Алёна, снимая на свой телефон “Ждём чудовища. Кто с нами?”