Дмитрий Дейч – Прелюдии и фантазии (страница 58)
— Носить в кармане. Что делают с винтиками?.. Доставать и смотреть.
Основания
Тель-Авив делает вид, что стоит на земле, на жирном, ископаемом, натуральном чернозёме, но коренные жители знают: всё это — враки. Тель-Авив строили на сыром палестинском песочке, он похож на человека, который всю жизнь ходит на цыпочках, стараясь казаться выше. Нам по-прежнему хорошо удаётся скрывать истинное положение дел, но правда — нет-нет, да и выскочит: ты только посмотри на эти лица, на эту суматоху, на этот пир во время бесконечной пустынной войны! Разве так ведут себя персонажи высокой классики на фоне европейских холмов, посеребрённых луной, или благородные ковбои американских прерий? Любой, самый что ни на есть захудалый итальянский городишко в семьдесят тысяч жителей даст тебе сто очков вперёд.
Но Тель-Авив, подобно большинству его обитателей, давным-давно привык выдавать желаемое за действительное.
Дело зашло далеко: кажется, этот прохвост сам поверил, что портрет, который он рассылает по почте — в виде туристических прокламаций, — написан с натуры.
Желания
«Я хотела бы получить назад мои деньги», — говорит Яэль. Ещё мгновение, и — сорвётся на крик. Не время, подруга, только не сейчас, ты же знаешь, чем это кончится. Продавщица похожа на хомячка. Или на крысу. На крыску. Ням-ням. Хрум-хрум. Виновато заглядывает в глаза: «Деньги. но разве.»
«Деньги! Фишки! Тугрики!» — стучит в голове. Жерло вулкана. Снаружи, разумеется, тишь да гладь: Яэль улыбается — смущённо, немного растерянно, как человек, который готов извиниться первым, если ненароком отдавят ногу. Продавщица пожимает плечами: «Значит, вам не понравилось. а я-то думала.»
Лицо Яэль каменеет. В голове звенит: а-я-то-ду-ма-ла-а-я-то-ду-ма-ла.
«Я всегда хотела быть такой, как вы! — говорит продавщица. — Глупо, правда?..»
«Мои деньги.» — машинально произносит Яэль.
Продавщица вздыхает: «Вы могли бы выбрать что-нибудь другое на ту же сумму…»
«Мне нужны деньги», — твердит Яэль, чувствуя, как бешенство сдаёт позиции, оседает, опадает, как сдувшийся шарик. Мочевой пузырь немедленно даёт о себе знать. Всегда так… Почему так всегда?
«Очень жаль…» — говорит крыска, пристально глядя на неё.
«Жаль?»
«Вам так идёт это платье! Я имею в виду — шифоновое…» «Откуда вы знаете?»
«Я подглядывала», — ни тени смущения. Зубки. Глазки-бусинки. Крыска.
«Вы лесбиянка?» — спрашивает Яэль.
Продавщица смеётся. Глазки. Зубки.
«Вы лесбиянка?» — спрашивает Яэль холодно.
«Не знаю, — отвечает продавщица. — Я хочу быть вами. Если это называется «быть лесбиянкой», то я лесбиянка».
«Меня только что уволили. Мне нужны деньги. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть мной».
Продавщица пожимает плечами, улыбается — мол, мелочи жизни.
«Я глупая и жадная. Я злая. Я вас ненавижу. Вы похожи на крысу. Жадную глупую крысу. Верните мои деньги!»
Желания Продавщица снова пожимает плечами, пытается улыбнуться, и вдруг губы её расползаются, как в диснеевском мультике, она закрывает лицо руками и исчезает во мгновение ока, проваливается — будто за прилавком открылся невидимый люк. Яэль осторожно приподнимается на цыпочки, заглядывает в темноту.
Продавщица сидит на полу, опустив голову, скрестив ноги. Плечи её вздрагивают.
«Вам всё ещё хочется быть мной?»
Продавщица поднимает лицо, и тут Яэль понимает, что она совсем не похожа на крысу.
Не навсегда
На углу Дизенгоф и Фришман в праздники и по выходным немолодой усатый мужчина в турецкой феске демонстрирует Чудо Проницаемости Непроницаемого. Тонкие никелевые кольца, сплошные, без единой прорехи, волшебным образом нанизываются друг на друга, образуя длинные бренчащие цепочки. Фокусник протягивает их прохожим, стараясь при помощи жестов убедить, что дальше будет ещё интереснее: видите — обыкновенные металлические кольца, ничего из ряда вон выходящего, к ним прилагается — усатый законопослушный гражданин, выходец из России, в феске — это чтобы вы не подумали, что происходит злодейское нападение, когда вам протягивают эти кольца, что вам насильно пытаются что-то всучить. Эта феска демонстрирует мои мирные намерения. Ведь как страшно! — когда посреди людной улицы, в час пик к вам бросаются, позванивая металлическими предметами, заглядывая в глаза (без тени улыбки): смотрите, вот! вот оно! эти кольца! они сплошные! Вот так они звенят — слышите. А вот — ррраз — и... видите?..
Никто не видит. Прохожие рефлекторно скользят взглядом, реагируя на стремительно движущийся объект, но мгновение спустя обо всём забывают, не улавливая смысла происходящего, не успев понять, что Непроницаемость — всего лишь первый этап представления.
Что это — не навсегда.
Исчезновение
В армянском квартале Иерусалима отец показывал ему старые придорожные камни, покрытые тончайшей резьбой — настолько тонкой, что с пяти шагов такой камень можно принять за обработанный временем, а не человеком. И лишь приблизившись на определённое расстояние, вдруг, застигнутый врасплох, осознаёшь степень заблуждения.
Происходит мгновенное наведение резкости, аккомодация. Взгляд теряется среди возникшего внезапно — как судорога — (и как бы ниоткуда) сплетения образов.
Подобное наслаждение Габи испытал, впервые заглянув в микроскоп на уроке ботаники.
Это был лист какого-то вечнозелёного растения. Он смотрел долго, очень долго, одноклассники начали терять терпение, но Ривка сказала: «пусть смотрит», и он смотрел.
Это как заблудиться в лабиринте, но никто не знает, что на самом деле ты не заблудился, а спрятался.
Совершенно, безвозвратно — исчез.
Благоутробие
Однажды в одном из этих дурацких фильмов про вампиров он увидел себя самого, или кого-то очень похожего. Это же я! — закричал он. Все были в изрядном подпитии, и когда Ран потребовал, чтобы вернули тот кадр, где он прокусывает горло перепуганной девушке, жертве, его высмеяли. Это не ты, — сказали ему, — тебе показалось. Это кто-то другой.
— Массовка, — пояснил Роберт, —
Ран просил, чтобы отмотали назад, ему хотелось ещё раз увидеть вампира, как две капли воды похожего на него самого. Но он опаздывал на дежурство. Никто не поддержал его тогда — всем было интересно, кого съедят следующим. А назавтра, когда он попытался выяснить подробности, никто уже не помнил, о чём речь: после его ухода смотрели «Рассвет мертвецов», потом что-то про вуду, потом «Non ho sonno», потом «Техасскую резню бензопилой», потом «Ад каннибалов», потом ещё какую-то муру, где всех закапывают живьём, в общем, не парься, дружище, то был настолько паршивый вампирский трэш, что начисто выветрился из головы: ни одного стоящего кадра. Ноль.
С тех пор, возвращаясь с работы, он частенько останавливается перед зеркалом в ванной, пытаясь найти нужный поворот головы. Длинные полые клыки, — говорит он, глядя в зеркало, — чтобы вонзить их в твоё горло, детка, нужно слегка повернуть голову — как по вертикальной, так и по горизонтальной оси. Иначе не угрызёшь…
Он вертится перед зеркалом, разевая рот, пытаясь повернуться так, чтобы глаза отразили белый мертвенный свет галогенной лампы. Я вампир, — шепчет он, — засыпаю, когда вы бодрствуете, и просыпаюсь — когда вы отправляетесь на покой. Я — ночной сторож, чудовище из ваших снов. Бойтесь меня. Наступит вечер, и я приду охранять японский музей и пить вашу тёплую жидовскую кровь.
Благоутробие Хоу! Хоу! Хоу! — вот как смеялся Дракула у Френсиса Форда Копполы (соседи уже на работе, можно себе позволить!). Ран отправляется на боковую. Довольно скоро он засыпает, и во сне ему является загадочное ивритское слово «благоутробие», написанное каллиграфическим почерком над кроватью, прямо поверх штукатурки, на стене его комнаты.
Яэль и Рахель. Лирика
...не только слышать каждую пролетающую мимо муху, но и представить себе, как устроены её лапки, как она приземляется, цепляясь липкой лапкой за гладкую полированную поверхность, как потирает крылышки (с каким звуком), как передвигается по столу (мелкими перебежками), что можно услышать при этом, прижав ухо к его поверхности, что почувствуешь, прижав палец к её спинке. И всё это — пока летит муха, пролетает мимо без всякой задней мысли, случайная муха, это знание раскручивается в тебе, как пружина, но стоит мухе раствориться в пространстве, и ты обо всём забудешь.
Смотри, вот она. Мы вызвали её, упомянув. Мы подумали о ней, произнесли слово «муха», назвали её, и вот — легка на помине — она тут как тут.
А между тем, мухам ещё не пора. Мухи спят. Дорогая, знаешь ли ты, что твои товарки (смешное слово — «товарки»…) до сих пор спят — все до единой? И видят сны?.. не вертись, ты способна мёртвого лишить терпения. это был всего лишь стержень авторучки, пластиковый стерженёк. и не «воткнула», а нежно. нежно провела по коже. Спины. Неподалёку от шеи. Приступила в области правой лопатки, очень медленно, очень-очень медленно, едва касаясь кожи, про-ве-ла. вот так. не крутись, я ещё не закончила. ну почему, почему, почему ты.