Дмитрий Дейч – Прелюдии и фантазии (страница 60)
* Журнальная версия, включающая записки 2008-2009-х опубликована в журнале «Двоеточие» № 12 за 2009 год.
15 мая 2009
Принесли именинный торт. Я должен был задуть свечи, но решил сперва их сосчитать, принялся за дело и сразу сбился, начал заново и сбился снова. Люди вокруг принялись нервно перешёптываться: ну давай же! дуй! Но я продолжал пересчитывать, сосредоточенно шевеля губами и указывая на каждую пальцем, пока не заметил, что всякий раз, когда я указываю на свечу, она гаснет. Когда одна из свечей гасла, в комнате оставалось на одного гостя меньше. В конце концов, я остался наедине с тортиком и одной-единственной непогасшей свечой, но вместо того, чтобы задуть её, решил отведать угощение. Ножа под рукой не оказалось, и я просто зачерпнул ладонью, будто торт был жидким. На вкус он напоминал дыню, такую свежую и сочную, что просто дыхание перехватило. Я почувствовал дикий голод и понял, что если не удержусь, от угощения мигом ничего не останется. Тут кто-то позвал меня с улицы, я выглянул в окно и к своему ужасу обнаружил, что улица полна людей. Они уже не помещались на тротуарах и заполнили всё пространство перед домом: карабкались на столбы и на деревья, сидели на крышах и капотах машин, оккупировали балконы в домах напротив. Я чувствовал, что им нужен мой торт, но понимал, что на такое количество желающих его всё равно не хватит. И принялся подавать знаки из окна: уходите, мол, нечего вам тут делать! Тут из толпы вышла девочка и сказала: ну что ты как маленький? Не будь таким жадиной! Я ответил: там почти ничего не осталось, он же совсем крошечный! Она засмеялась и крикнула: Дурак!
Какой же он крошечный? Посмотри! Я оглянулся и к своему изумлению увидал, что торта больше нет. Вместо него прямо на столе выросло дерево, корни которого продырявили пол и ушли глубоко в землю, а крона Предварительные замечания поднялась над крышами домов. Я сорвал листик, попробовал его на вкус, и проснулся.
Снился человек с рыбой вместо галстука. Рыба дышала.
Я куда-то ехал, бесконечно долго, и уже было зачислил происходящее в разряд ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНЫХ сновидений, всё указывало на это, в том числе — средство передвижения: нечто вроде длинной тележки на рельсах («американские горки»?). Состав пассажиров всё время менялся, не было никаких признаков ОСТАНОВКИ, ЦЕЛИ (как в случае постоянно повторяющегося сна о ГИГАНТСКИХ ПОЕЗДАХ*). И тем не менее, вскоре стало ясно, что мы ПРИБЫЛИ. Это был город, смутно напомнивший Питер: горбатые каменные мостики и речка, низкое тёмное небо.
Девушка, стоящая на одном из этих мостиков, наблюдала полёт кометы.
Комета была похожа на медленную сверкающую каплю.
* Сон О Гигантских Поездах: сон из тех, что снятся с пугающей (и в то же время — привычной) регулярностью. Этот сон — нечто вроде жизненно необходимого органа. Сон-селезёнка. Что будет, если однажды он перестанет мне сниться?
Снилось, что из живота — чуть пониже пупка — выросло деревце. Маленькое — вроде бонсаи. Ночью несколько раз хотел перевернуться с боку на бок, но — всякий раз вовремя останавливался: боялся раздавить. Во сне деревце не воспринималось как нечто чужеродное, а — наоборот — как некий дополнительный орган, который я себе отрастил намеренно. Так и проснулся — лёжа на спине, с абсолютно реальным ощущением, что корневище проникает всё глубже в недра моего организма.
Я — актёр маленького авангардного театра в роли грабителя банков по кличке Фауст. В первом акте мы с подельниками успешно грабим банк. После происходит делёж награбленного, и, как водится, бандиты не всегда находят общий язык. В конце акта меня закалывает ножом моя же собственная подруга. Убийство превращается в фарс: мы много шутим, публика смеётся. Конец первого акта. Занавес. Актёры собираются за сценой. Режиссёр объявляет: «Второй акт тоже покажем, хоть это и не планировалось». Актёры переглядываются. Я возражаю в том смысле, что репетировал только начало: там, где приходят остальные грабители, и я, умирая, веду с ними комический диалог на тему тщеты и бессмысленности усилий любого рода. После этого я вроде бы умираю окончательно и оставшуюся часть времени просто лежу на сцене, но поскольку дальше не репетировал, полной уверенности нет. «Пустяки, — говорит режиссёр. — Ты и в самом деле лежишь, и по ходу действия, ближе к концу произносишь всего одну фразу. Ничего сложного. Вот тебе сценарий, найди это место. Через три минуты начинаем». Я лихорадочно листаю сценарий, но ничего не нахожу. К началу второго акта я выхожу на сцену с мыслью о том, что где-то ближе к концу акта меня ждёт серьёзное испытание. После трагикомической развязки некоторое время лежу неподвижно, но чем больше думаю о том, что не знаю, когда по сценарию нужно вступать (и что делать, говорить), тем беспокойнее. В какой-то момент, пользуясь тем, что внимание зрителей сосредоточено на прочих актёрах, потихоньку достаю из кармана сценарий и методично, страница за страницей, просматриваю его в поисках проклятой реплики. Я так занят, что не замечаю решительного поворота действия, когда внимание вновь сосредотачивается на мне. Зрители смеются: бывший мертвец, развалясь, перелистывает страницы сценария. Один из актёров, справившись с неожиданностью, обращается ко мне: «Фауст, ты почему такой нервный?» Я, разумеется, не знаю что должен ему ответить, но как ни в чём не бывало отвечаю: «Порезался». Хохот.
Всеобщее ликование. Занавес.
Снились покойные дед и баба. Готовились к переезду, носили какие-то тюки, упаковывали вещи. Дед сказал: «Если бы я знал, что умирать так легко, я бы умирал каждый день».
Лет десять назад, окончив чтение витгенштейновского «Логико-философского трактата» (его только-только перевели с немецкого), я уснул и увидел поразительно яркий сон, где молодой человек запускал воздушного змея.
Во сне я твёрдо знал, что воздушный змей буквально означает последние слова «Трактата»: о чём невозможно Предварительные замечания говорить, о том следует молчать. Сегодня, после беседы с одним молодым докторантом о Давенпорте, я решил перечитать «Аэропланы в Брешии», где Витгенштейн фигурирует в качестве персонажа, и вдруг, заглянув в комментарии, обнаружил, что Витгенштейн изучал аэронавтику в университете, и «темой его основного проекта была разработка и постройка воздушных змеев». Тут же пришла в голову мысль уточнить перевод апофатической заключительной фразы «Трактата», и томик Витгенштейна открылся на странице 303, где неожиданно для себя я обнаружил карандашную пометку (оставленную, вероятно, одним из друзей, поскольку сам я никогда не пользуюсь карандашом во время чтения), а помечены были следующие слова: «Назови это сном. Это ничего не меняет».
Во сне я должен был вскормить двух червей — чёрного и белого. Кормил каждого по отдельности, поместив в стеклянные банки, затем, когда они подросли, решил, что пришло время разминки, и выпустил на волю — пастись и тучнеть. Черви тут же принялись прогрызать дыры во всём, что мягче стали, и комната превратилась в ветшающее на глазах решето. Тогда я изловил чёрного червя и поместил в небольшой металлический бочонок — к тому времени он подрос, помню ощущение своеобразной мягкой (и почему-то тёплой, как бы молочной) тяжести.
Чёрный червь покорно свернулся в бочонке и, кажется, уснул. Белый притаился где-то в комнате, словно чуя на расстоянии грядущую неволю.
Проснувшись, я некоторое время дремотно рыскал взглядом, но довольно скоро понял, что белый червь, вероятно, хорошо спрятался и сегодня мне его уже не найти.
Снился бандит, который вместо «кошелёк или жизнь!» хрипло орал, приставляя нож к горлу: «бытие или время!»
этой ночью приснилось
что в меня ударила молния
очень странное ощущение — когда молния ударяет в макушку
во сне это случилось вдруг, совершенно неожиданно
наверное, так же неожиданно это могло бы случиться и наяву
во сне я не умер от удара молнии
я трансформировался
и проснулся трансформированным
выскочил с перепугу на кухню, подумал:
так, меня трансформировало от удара молнией, что же делать?
съел кефиру
вышел на балкон, подышал, сделал разминку
потом — на улицу
погода была хорошая
заглянул в гастроном, купил яиц и молока
всё было хорошо, нормально
и я подумал: видишь, всё нормально
ну — молния, с кем не бывает
Снилось, что вместо будильника у меня на тумбочке — человеческий череп, внутри — мерцает свеча. Стоит ей погаснуть, я проснусь. Всю ночь следил за язычком пламени, а под утро — не выдержал — задремал.
Снились фотографии незнакомых людей. Я просматривал их — одну за другой, и раскладывал по стопкам. Принцип дифференциации был совершенно ясен, я делал это, не задумываясь, машинально, но по пробуждении не сумел бы сформулировать критерии отбора.
Помню, что в одной из стопок были фотографии людей, которые за всю жизнь ни разу не произнесли слово «археоптерикс».