Дмитрий Давыдов – Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит (страница 4)

Современные левые обычно ставят на первое место в иерархии приоритетов не рабочие места, а перераспределение доходов. Более того, левый прогрессизм с его экологическими и космополитическими оттенками, приветствующий сокращение «вредных» производств и выступающий за «открытые границы» (что увеличивает конкуренцию на рынке труда из-за иммигрантов – мы к этому еще вернемся), является прямой угрозой тому, что ценят превыше всего консервативно настроенные рабочие. Именно этой уязвимостью левых воспользовался Трамп, сделав акцент на сохранении и преумножении рабочих мест.

В итоге с 2012 по 2020 год не только снизилась поддержка демократов среди белых избирателей из рабочего класса – тех, кто не имеет высшего образования, но их преимущество среди небелых избирателей из рабочего класса сократилось на 18 %. Только в период с 2016 по 2020 год поддержка демократов среди испаноязычных избирателей сократилась на 16 % во многом из-за дезертирства избирателей из рабочего класса. Напротив, преимущество демократов среди белых избирателей с высшим образованием увеличилось на 16 % с 2012 по 2020 год, что обеспечило Джо Байдену победу на президентских выборах. Округа, которые склонялись в сторону Трампа, как правило, зависели от голосов низкоквалифицированных рабочих и имели местную экономику, особенно уязвимую к автоматизации и офшорингу. К этим людям обращался Д. Трамп, когда говорил о своей поддержке «простых людей». В 2022 году эти тенденции сохранились: демократы теряют избирателей без высшего образования. Согласно национальному опросу New York Times / Siena, демократы имели дефицит в 15 процентных пунктов среди избирателей из рабочего класса, но преимущество в 14 пунктов среди избирателей с высшим образованием[65].

В 2016 году многих сторонников Трампа объединяли желание бороться с нелегальной иммиграцией (и неприятие тех, кто ее поддерживает), враждебность к свободной международной торговле и либеральным элитам, а также чувство справедливости, коренящееся в консервативном «расово нейтральном» взгляде на пути восходящей мобильности. В материале Politico Лиза Р. Прюитт, профессор права Калифорнийского университета в Дэвисе, проясняет некоторые моменты: белые рабочие склонны считать себя воплощением американской мечты, основанной в первую очередь – если не полностью – на их собственной деятельности. Они верят, что могут выжить и даже процветать, если будут достаточно усердно работать. И некоторые из них именно так и работают. Поскольку они верят в твердость личности, то склонны преуменьшать структурные препятствия на своем пути к заработку, например плохие школы и даже неблагоприятные рынки труда. Как далее отмечает Прюитт, это правда, что многие представители рабочего класса «выиграют от крупных структурных государственных вмешательств, таких как здравоохранение с единым плательщиком, всеобщее дошкольное образование и другие виды поддержки по уходу за детьми, увеличение инвестиций в образование и широкополосную связь. Они также выиграли бы, если бы эти вмешательства оплачивались более высокими налогами на богатых. То, что многие белые рабочие этого не видят, приводит к часто звучащему утверждению, что они расисты или голосуют против собственных интересов. Но обе эти прогрессивные реакции еще больше отталкивают людей с ярко выраженной идентичностью рабочих, тех, кто цепляется за версию американской мечты, которая ставит человека прямо на место водителя»[66].

Экологический кризис спровоцировал появление новых разногласий как среди рабочих, разделившихся на занятых в «устойчивой», «зеленой» экономике и тех, кто работает на индустрию ископаемого топлива, так и среди левых идеологов. Для одних авторов за экологические беды ответственны исключительно капиталисты, наживающиеся на ископаемом топливе. Но для многих больше виновны рабочие, а если быть точнее – рабочая аристократия и профсоюзы, установившие в союзе с буржуазией систему разграбления планеты. Как написано в книге «Трагедия рабочего», авторы которой – левое сообщество, сформированное вокруг журнала Salvage (Дж. Аллинсон, Ч. Мьевиль, Р. Сеймур, Р. Уоррен), «даже если пролетариат станет классом для самого себя, и даже если он сделает это в тот исторический момент, когда становится очевидным весь ужас методов ископаемого капитализма, он унаследует <…> производительные силы, неразрывно связанные с массовым истреблением биологического разнообразия»[67]. По сути, это отступление от одного из главных марксистских посылов, согласно которому производительные силы непрерывно растут (и должны расти), а производственные отношения догоняют их. Можно назвать это воскрешением ленинского тезиса о неспособном без «сторонней помощи» стать «классом для себя» пролетариате. Только теперь ему нужно не только стать «классом для себя», а правильным классом «для себя», осознающим негативные планетарные последствия собственного стремления к комфортному существованию. Немецкие политологи У. Бранд и М. Виссен пишут об «имперском образе жизни», идущем рука об руку со специфическими идеями прогресса, материальной основой которых является развитие производительных сил: компьютеры должны становиться все более мощными, пища должна дешеветь – независимо от социальных и экологических условий, в которых эти предметы производятся, и т. д. «Если, – пишут они, – эти идеи основаны на согласованности между нормами производства и потребления и, таким образом, соответствуют динамике капиталистического накопления, и если можно экстернализировать негативные последствия, то трудно бросить вызов имперскому образу жизни»[68]. Так, простое стремление к лучшей жизни (то есть то, за что боролись трудящиеся на протяжении XX века) объявляется враждебным по отношению к делу борьбы с капитализмом. Рабочим развитых стран предлагается меньше потреблять и забыть о том, что развитие производительных сил является условием коммунизма[69].

Таким образом, наблюдается не просто разделение на «рабочую аристократию» и всех остальных пролетариев. Имеет место постоянная фрагментация «мирового пролетариата», его распад на различные группы, преследующие собственные интересы. Стало быть, не стоит удивляться и краху левопопулистских движений в Европе (корбинизм в Великобритании, La France insoumise («Непокоренная Франция»), «Подемос» в Испании, «Сириза» в Греции). Эти «всплески» были порождены как раз «постклассовыми» временными союзами, сотканными из разноликих социально-классовых фрагментов, которые столь же быстро распадались, как и собирались[70]. В США же мы видели вовсе не социалистическую революцию, а капиталиста и популиста Д. Трампа, победа которого на президентских выборах была обеспечена голосами значительной доли рабочего класса.

Глава II

Казус интерсекциональности

Сказанное в первой главе вряд ли убедит тех, кто давно делает ставку не только на классовую, но даже больше на «культурно обусловленную» борьбу всех угнетенных против капитализма как системы, в рамках которой классовая эксплуатация является лишь одним из способов извлечения тех или иных выгод людьми, находящимися на вершине социальной иерархии. Вообще марксистская социология и марксизм как таковой при всем его многообразии находятся в состоянии затяжного кризиса. Эпоха ожидания приближающейся социальной революции, предвещающей коммунистическое будущее, сменилась условным «состоянием постмарксизма»[71]. «Классический марксистский треугольник был сломан, – констатирует Й. Терборн, – и не похоже, что он будет восстановлен»[72]. Под этим треугольником Терборн подразумевает триангуляцию трех «вершин», из которых складывались концептуальные основания марксизма в XX веке: 1) историческая социальная наука, изучающая капитализм; 2) философская диалектика, предполагающая множество этических выводов; 3) модус социалистической политики рабочего класса, предоставляющий дорожную карту для революции[73]. Сегодня многие считают, что марксизм долгое время был чрезмерно однобоким, экономикоцентричным (фаллологоцентричным?), игнорировавшим другие возможные способы угнетения, обусловленные скорее политикой и культурой, нежели экономикой: расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия, эйджизм, эйблизм и т. п.

Поэтому логично, что одним из способов выхода из «марксистского тупика» видится постмарксистское стремление левых концептуально переосмыслить пересекающиеся «системы угнетения», чтобы суммировать освободительную энергию всех угнетенных, направив ее против капитализма (синтез марксизма и интерсекциональности). Считается, что классовая борьба должна быть частью более широкого движения, ведь, как отметил Э. О. Райт, даже если различные группы «угнетенных» (например, темнокожие, женщины, представители ЛГБТК+ сообщества[74]) имеют разные интересы, их объединяют общие ценности в моральной критике капитализма: равенство/справедливость, демократия/свобода и общность/солидарность[75]. Критикуя политику идентичности (см. ниже), американский социолог В. Чиббер, последователь Э. О. Райта, все же говорит о необходимости расширять социальную базу марксизма. По его мнению, следует бороться со всеми видами социального угнетения, учитывать расовое и гендерное доминирование[76]. Британский исследователь Дж. Гилберт считает, что социализм XXI века должен «опираться на наследие различных движений – против расизма и империализма, за освобождение женщин и гомосексуалов»[77].