Дмитрий Дашко – Штрафники 2017. Мы будем на этой войне (страница 50)
— Уйщ-щ!!! — взвыл истязатель. — Уйщ-щ!!! На куски порежу, сволочь!!!
Сгруппировавшись, Игорь вскочил и сделал попытку бежать, но соскользнул на осыпи. В этот момент его настиг тяжелый удар в спину. Огрешков вскрикнул, падая плашмя. Нестерпимо болезненные удары посыпались один за другим. От непереносимой боли Игорь кричал, но избиение не прекращалось.
Казалось, что это никогда не закончится, что больнее быть уже не может. Он уже не кричал, а только надрывно стонал на каждый удар. А потом тело обожгла другая боль, пронзившая раскаленным пламенем внутренности. Находясь в полубессознательном состоянии, Огрешков вдруг обрел ясность чувств, захрипел и опять провалился в небытие. Пришло осознание себя как бы отдельно от своего тела, и вместе с тем осталось ощущение его конвульсивного содрогания.
Донеслись голоса истязателей.
— В сердце надо было бить, — советовал один.
— Не, лучше в живот, чтоб говном захлебнулся, — деловито сопел второй. — Щас, все кишки ему вспорю, пусть подольше помучается… Фу… В натуре, говном воняет. Че он там жрал-то?
— Кишки всегда так воняют. Что ты, первый раз, что ли?
— Да знаю я, не надо мне тут рассказывать.
— Мама… — прошептал Игорь. — Мама…
— Слышь, мамашу зовет. Отходит, знать… — вплыли в сознание Огрешкова чужие, наполненные неприязнью слова.
— Поживет еще чуток, точно тебе говорю, я уже так делал, знаю…
— Мама…
В глаза Огрешкову снова ударило солнце, брызнувшее из-за отклонившейся фигуры истязателя. Но свет его уже не был столь ярким, как это обычно бывает. Он смотрел остановившимся взглядом на подрагивающий в воздушных потоках желтый диск. Солнце становилось все бледнее, как и небесная синева. Вместе с этим отдалялась гудящая над городом канонада, беспорядочный треск перестрелки у моста. До него оставалось так близко, что в мирное время Игорь прошел бы это расстояние примерно за час, не торопясь, в окружении своих одноклассников — веселых и жизнерадостных, потому что жизнь только начинается. Обязательно долгая и непременно счастливая. По-другому просто не могло быть, ведь это их жизнь, его жизнь…
Когда неожиданная очередь свалила двоих штрафников, Леха Чечелев дал несколько коротких очередей наугад, не видя цели. Он спрыгнул в какую-то дырку, ведущую в теплотрассу. Уже в нескольких шагах от отверстия царила кромешная темень. Затхлый и пыльный воздух ударил в нос.
«Хорошо, хоть трупов нет, — подумал Студент, все же принюхиваясь и одновременно вслушиваясь в отдалившиеся шумы воюющего города. — Один я остался, похоже. Жалко парней. Может, кому-то повезет, и они дойдут до наших? А что мне делать-то? Дождаться темноты и пробираться к своим? Но где они сейчас и где будут к ночи? Как бездарно спланировано наступление! Целую роту положили ни за хрен собачий… А сколько еще потерь в других ротах у штрафников, ведь их всех отбросили с позиций. Я сейчас на нашей территории нахожусь. Вернее, еще утром она была нашей, а к полудню уже под контролем оп
Пробираясь на ощупь, часто оглядываясь на пятно света, оставшееся за спиной, Алексей отошел метров на пятьдесят, чувствуя, что здесь воздух стал еще более затхлым. Дальше идти он не рискнул. Полное ощущение своей беспомощности в этом мраке лишало всякой воли. Устроившись на прохладной трубе, Студент, не отрываясь, как на единственную надежду, глядел на далекое тусклое пятно света.
Леху пронзило внезапное понимание:
«Бля!!! А как же я вылезать-то буду??? Ведь до дырки метра полтора-два, даже если руки поднять!!! Так… Спокойно… Спокойно… Это ерунда. Вылезешь. И не из таких передряг выбирался. Главное — жив, здоров, руки ноги на месте. Пусть и дальше так будет… Труба же! Ох, и тормоз ты, Леха! На трубу встанешь, уже проще до дырки дотянуться».
Эта мысль принесла успокоение, из-под толщи земли гул канонады доносился приглушенным уханьем. Постепенно Алексей стал различать какие-то посторонние шумы, присущие этому подземелью, живущему своей жизнью. Никакой опасности шумы не несли, и Чечелев совсем успокоился, незаметно для себя самого погружаясь в сон. Голова его склонялась на грудь, временами он внезапно выходил из поверхностной дремы, вскидывался, вяло удивляясь, что, оказывается, уснул. Алексей слушал тишину и опять проваливался в забытье.
Скомканные видения беспокойного сна вернули Леху в беззаботные времена его студенчества. Снилась какая-то лекция, доносящийся издалека голос препода, тут же была отцовская машина, на которой он не раз с помпой подъезжал к универу. При этом Алексей старался выглядеть как можно равнодушнее, исподтишка наблюдая за реакцией парней и девчонок, тоже, впрочем, старавшихся не показывать своей заинтересованности иномаркой, сверкающей на полировке солнечными бликами.
Чечелев в глубине души очень жалел, что это не его машина, а отцовская. И это понимание мешало полностью насладиться своим триумфом. Сквозь сон не давало покоя понимание идиотизма ситуации, когда бульдозерист зарабатывает больше, чем дипломированные специалисты с высшим образованием. Все в этой стране через задницу!
«Офисный планктон» — новое явление современной России подменил собою «гнилую интеллигенцию» времен Союза, так и не став твердо стоящей на ногах прослойкой общества. По сути, все офисные работники оставались голью перекатной, прозябая в съемных гостинках, комнатах на подселении, в лучшем случае — однокомнатных съемных же квартирах, без всякой надежды на существующую зарплату приобрести собственное жилье. Был, конечно, шанс взять ипотеку, но это кабала на всю оставшуюся жизнь, постоянный страх лишиться дохода и, соответственно, квартиры, запульнув коту под хвост все предыдущие выплаты…
Так и жили они с надеждой на повышение в должности или с целью набраться опыта и уйти на другое место, где платят больше. Так и проходила их жизнь в работе на хозяина с утра до позднего вечера, когда домой приезжаешь только поспать, чтобы ни свет ни заря опять ехать на опостылевшую низкооплачиваемую работу…
И ничего в их сером, однообразном офисном бытие не менялось. А потом, с годами, приходило понимание, что жизнь-то почти прожита, а так ничего интересного в ней и не случилось. Оставались разочарование и обида на весь белый свет.
Этого и боялся Алексей. Даже во сне.
Они, офисный планктон, не меньше других желали перемен к лучшему. Но по злому року перемены произошли к худшему. Началась гражданская бойня.
Лехе снилась война…
Вместе с войной где-то на периферии погруженного в сон сознания жил образ Лены Акимовой, в которую Леха был безответно влюблен. Впрочем, он не позволял себе страдать по этому поводу, вполне компенсируя недостаток внимания девушки любвеобильностью случайных девчонок, подцепленных в ночных клубах. Просто Лена оставалась неким символом чистоты и совершенства, к которому Алексея тянула неведомая сила, не позволяя все же приблизиться, очернить бестолковой жизнью лоботряса с «хвостами» почти по всем предметам, стопроцентного кандидата на отчисление…
Чечелев в очередной раз вынырнул из дремы, чутко прислушался, что-то было не так. Он потихоньку сполз с трубы. Прижал приклад автомата к плечу, где-то совсем рядом послышались тихие голоса, мелькнул свет.
Кто это?!!
Алексей стиснул челюсти, до рези в глазах всматриваясь в черноту.
Вот! Опять!
Донесся чей-то голос:
— Осторожнее, мама, здесь перемычка, не запнись.
Кто-то ответил:
— Знаю я, Наташа, ведь ходили уже здесь тыщу раз.
— Это я на всякий случай, мама.
«Гражданские, что ли? — подумал Чечелев. — Где же они прячутся и чем живут? Сколько их, чью сторону в войне занимают? Есть ли оружие?»
Когда источник света стал устойчивым, Алексей увидел два силуэта, двигавшихся в его направлении.
— Мам, здесь посветлее, вон, та дырка. Постоим, посмотрим на небо. Сегодня с утра стреляют. И когда только это закончится! Постоим, посмотрим, а потом еще метров сто, и придем.
— Наташа, я прекрасно помню, сколько идти, что ты со мной словно с полоумной общаешься? — укоризненно ответила женщина.
— Не выдумывай, ничего такого я не подразумевала, просто, когда разговариваешь, не так страшно идти в темноте.
— Да, это так.
К тому моменту, как незнакомки поравнялись с Чечелевым, он успел скользнуть по трубе и, распластавшись, втиснулся между стеной и самой трубой. Женщины прошли чуть дальше.
Алексей, убедившись, что их только двое, прикрикнул:
— Стоять! Руки вверх!
Обе незнакомки одновременно испуганно вскрикнули. Их голоса тревожным эхом унеслись в темноту теплотрассы.
Та, что помоложе, попросила дрожащим голосом:
— Не стреляйте… Не надо…
Она выставила перед собой керосиновую лампу — где только раздобыла этакий раритет! — пытаясь понять, откуда идет голос, и как это они прошли мимо и никого не увидели.
— Я сказал, руки вверх, — повторил Студент с угрозой в голосе.
Руки незнакомок немедленно вытянулись еще выше, отсвет лампы дрогнул, задрожав мутным пятном на своде теплотрассы.