Дмитрий Дашко – Штрафники 2017. Мы будем на этой войне (страница 21)
Воду доставили только к утру. Слава богу, много. Несколько десятков термосов стояли вплотную. Хватило всем.
Павел пил жадно, словно боялся, что воду у него отберут. Даже утолив жажду, все равно пил, как ему казалось, впрок, хотя прекрасно понимал глупость своего поступка.
Прибежал комбат — едва ли не единственный из кадровых офицеров в батальоне. На остальных командирских должностях уже несколько месяцев были штрафники.
— Кто подбил танки? — с места в карьер взял он.
Кто-то из бойцов указал на Гусева.
— Молодец, взводный, — похвалил комбат. — Буду на тебя представление писать. Глядишь, и скостят срок. Тебе сколько дали?
— Шесть месяцев, гражданин майор.
— Считай, пару месяцев ты себе скинул. По одному за танк. Еще четыре штуки, и можешь переводиться в обычную часть.
Павел усмехнулся.
— Только я такими, как ты, не разбрасываюсь. Так что будем служить вместе, до победы. Мне стоящие офицеры позарез нужны. — Комбат красноречивым жестом провел ребром ладони себе по горлу.
Глава XI
Самосуд
Остатки роты отвели на пополнение. Наступил короткий передых, во время которого Гусев размышлял над словами комбата. Тот словно оборвал тонкую пуповину, связывавшую Павла с надеждами на нормальную службу, жизнь.
Стоило ли геройствовать, проливать кровь, выслуживать прощение? Стоил ли тот Оксанкин ухажер того, что вдруг свалилось на Гусева?
Он смотрел на оставшихся штрафников — грязных, измученных, угрюмых, и с тоской думал, что если даже назначенные судом полгода скостят, вряд ли ему удастся отбыть этот срок… В нынешней мясорубке даже раненых нет — просто не доживали: подбирать некому. Их перемололи танки, раскидали взрывы минометных обстрелов, они истекли кровью, умерли от болевого шока.
Вот и в его взводе ни одного раненого, лишь пустяковые царапины. Целехонькие все, изнуренные только до предела.
Павел обратил внимание, что его уголовники не выглядели такими измученными, как другие штрафники, хотя назвать блатных чистюлями язык не поворачивался — и им перепало на орехи, но все же подозрение завладело Гусевым прочно, точило душу вполне логичным объяснением: отсиделись, гады.
На пополнении пробыли шесть дней. За это время ничего нового на передовой не произошло: бои, потери, дезертиры, мародеры, самострельщики…
Их всех фильтровали заградительные отряды и особые отделы. Ни с кем не церемонились: показательные расстрелы стали воспитательной нормой. Трусам наглядно демонстрировали — воюй или окажешься на их месте.
Павел принимал пополнение и знакомился с новичками. Личных дел особисты ему не показывали — для них он оставался штрафником, и точка. А что доверили взвод — так на войне всякое происходит, только доверие нужно еще оправдать.
Крохами информации делился ротный: этот самострельщик, только что из госпиталя; этот дезертировал, поймали, расстрел сменили на штрафбат: повезло сучонку; этот умный чересчур, выступал перед командиром постоянно, вот и довыступался; этот еще хуже — стрелял в своего взводного, тяжело ранил. Так что будь начеку: если что — вали его первым, без разговоров.
Потом Гусев знакомился с каждым по отдельности. Большинство считали, что они без вины виноватые: начальство отыгралось или масть так легла. Каждый находил сколь угодно оправдывающих причин. И лишь один — тот, что стрелял в командира, дерзко признал свою вину.
Чечелев Алексей Владимирович, молодой парень, бывший студент, учился на юриста, отчислен за неуспеваемость. Местный, родом отсюда. Получается — земляк.
— За что в командира стрелял? — поинтересовался у него Гусев.
Разговор происходил один на один, иначе люди замыкались, не позволяя лезть себе в душу.
— Дурак потому что, — спокойно ответил бывший студент.
— Кто? — в тон ему спросил Павел.
— Ну не я же.
— А ты, значит, умный?
— А че, не похоже? — с вызовом спросил парень.
— Поглядим, — парировал Гусев. — Хотя бы раз выступишь — грохну без разговоров.
— Ты сказал, я услышал, — с подтекстом ответил Чечелев.
Дескать, спасибо, что предупредил, если что — не успеешь, я выстрелю первым.
Гусев понял его отлично и все же сохранял видимое равнодушие.
— Свободен. Позови следующего, — приказал он.
Когда Чечелев вышел, Павел услыхал через неплотно прикрытую дверь:
— Слышь, студент, ты не ерепенься. Взводный наш мужик лютый. Мы видели, что он творил, пока нас не отвели на пополнение, знаем, на что способен. Так и зовем его с тех пор между собой — Лютый.
Гусев мысленно усмехнулся. Да уж, прилепилась к нему эта кличка, пришла вместе с ним из госпиталя. И не то, чтобы она ему не нравилась, но знать, что тебя считают чуть ли не психом… Эх, слышала бы эти слова мама. Как она там сейчас? Что там происходит? Наверняка тоже не сахар, ведь по всей стране полыхнуло.
Разговор за дверями продолжился.
— А че мне ерепениться, — с вызовом отвечал бывший студент. — Я — как все. Мне подчиняться не трудно, главное — чтоб не дурак был ваш Лютый, чтоб не гнал людей под пули без толку.
Через пару дней роту отправили на передовую. И там, вопреки всем ожиданиям, случилось короткое затишье — как перед бурей.
Обе стороны, измотанные боями, приводили части в порядок, накапливали силы.
Штрафники из его взвода устроили себе развлечение. Им удалось пленить оп
Беднягу здорово избили и приволокли к стоящему неподалеку танку, приданному в подкрепление. Раздобыли кусок веревки, самый шустрый залез на ствол и привязал к нему веревку.
На возмущение танкистов внимания не обращали: штрафники находились в состоянии странного психоза и хотели зрелищ.
Пойманный, со связанными за спиной руками, лежал на земле. Его приподняли, поставили на офисный стул — грязный, с порванным сиденьем, надели несчастному петлю на шею, отошли на несколько шагов и замерли в предвкушении.
Штрафник, добровольно взявший на себя роль палача, играя на публику, картинно произнес:
— Эх, судьба-судьбинушка! Знать, доля твоя такая солдатская — помирать! Толкнешь речь напоследок?
— Да пошли вы на хер, пидоры, — прошепелявил разбитыми в лепешку губами пленник.
— Еще пожелания будут? — услужливо ерничал штрафник.
Пойманный попытался сплюнуть, но из-за разбитых губ не получилось, кровавая пена осталась на подбородке.
— Вот и ладненько, — покладисто согласился штрафник и обратился к своим: — Ну, че?
Из толпы крикнули:
— Да давай уже! Хули на него любоваться!
— И-эх! — Добровольный палач выбил ногой стул из-под приговоренного.
Повешенный захрипел и задергал ногами.
Кто-то из штрафников гнусавенько затянул:
— Калинка, калинка, калинка моя! В саду ягода калинка, малинка моя!
Вокруг довольно посмеивались.
Гусев со своим заместителем и с командирами отделений возвращался от ротного. Навстречу им попался Митяй — блатной, корешок Циркача.
Он развязно обратился к Гусеву:
— Слышь, начальник, там твои воины-освободители оп
Гусев, мысленно занятый нарезанными ротным задачами, понял не сразу.
— Как повесили? — спросил он.
Митяй, явно изображая киношного фрица, произнес на ломаном русском:
— Зо голюва.