Дмитрий Дашко – Москва (страница 24)

– Воля ваша.

Он быстро приходил в себя, что свидетельствовало о характере Наума Израилевича. Трус и слабак вряд ли заработает себе состояние, особенно в первые годы становления советской власти. Передо мной точно сидел крепкий орешек, а не опереточный клоун.

– Вы не представились, – заметил он.

– Ваши люди не предоставили мне такой возможности.

Я показал удостоверение.

– Уголовный розыск? – непритворно удивился Гельман.

– Да.

– И чем я, скромный предприниматель, мог заинтересовать столь солидное заведение?

– Серафима Крюкова…

– Кто? – сделал удивлённые глаза собеседник.

– Наум Израилевич! – сердито покачал головой я.

– Хорошо-хорошо! – часто закивал он. – Да, я знаю Серафиму Крюкову. Она, кажется, преподаёт танцы.

– Так и есть, – ответил я, отметив про себя это его «знаю» в настоящем времени.

– Только, уж простите меня, я совершенно не понимаю, какое имею касательство к гражданке Крюковой?!

– А разве не от вас к ней перешёл патент на ящичное производство? – изобразил удивление я.

– От меня, причём, замечу – всё на сугубо добровольной основе. Скажу больше – я ни копейки с неё не взял.

– Что же побудило вас на столь широкий жест?

– Моя природная доброта, – с приторной улыбкой произнёс он. – Знаете, товарищ Быстров, моя покойная мама часто мне в детстве говорила: «Наумчик – ты слишком добрый мальчик, который больше думает о других, чем о себе. Когда-нибудь эта доброта тебя же и погубит». С годами я часто убеждался в правоте слов мамы. Но… природа – есть природа. Себя не переделать!

– И как тогда получилось, что вместе с патентом, Серафиме Крюковой перешли ещё и огромные долги? – заметил я.

– Женщины, – вздохнул Наум Израилевич. – Они просто рождены для того, чтобы проматывать то, что зарабатывает мужчина. А что, Фимочка побежала жаловаться на меня? Тогда, уж простите, товарищ Быстров – но я решительно не понимаю, причём тут уголовный розыск?! Мне всегда казалось, что скучные экономические дела не входят в компетенцию вашего весьма уважаемого учреждения.

Я хлопнул ладонью по столу. Гельман опасливо опустил голову в плечи.

– Хватит фиглярствовать! – строго заявил я. – Вы – главный подозреваемый в убийстве гражданке Крюковой!

– Фимочка мертва?! – ахнул Наум Израилевич.

Клянусь, надо быть как минимум Станиславским, чтобы так непритворно сыграть удивление и где-то даже испуг.

– Мертва, – сказал я, хотя на самом деле это были пока только предположения.

Тело ещё не опознано, мы по сути гадали на кофейной гуще.

– Убийца не просто лишил девушку жизни. Он жестоко надругался над трупом, отрубив голову.

– Что? – Гельман поник. – Вы… Я не ослышался: вы считаете, что это я её убил?

– Да! – твёрдо объявил я. – У вас есть и мотив и возможность.

– И это я отрубил Фимочке голову? – прошептал Наум Израилевич.

Он стал белым как полотно.

– Возможно, не вы лично, а кто-то из ваших подручных.

– Ужас… Какой ужас! – трясущимися губами произнёс он и, внезапно схватившись за сердце, застонал.

– Наум Израилевич… Вам плохо? – склонился я над ним.

– Да… Позовите врача. Срочно!

Я опасался, что в любую секунду подозреваемый отдаст концы и потому действовал стремительно. К счастью, далеко бежать за врачом не пришлось, минут через пятнадцать возле Гельмана уже появился мужчина в белом халате и приступил к энергичным действиям.

– Что с ним? – спросил я.

– Сердечный приступ, – коротко откликнулся эскулап.

Мне это было хорошо знакомо.

Появилась карета «Скорой помощи», два дюжих санитара погрузили стонущего Гельмана на носилки и загрузили внутрь.

Наума Израилевича увезли в больницу. Врач сказал, что пациент не в том состоянии, чтобы бегать от правосудия, и я могу не волноваться на этот счёт.

– Хорошо, – кивнул я. – А его состояние… Когда я смогу его допросить?

– Ничего не могу сказать, – вздохнул врач. – Мы сделаем всё, что в наших силах, но, к сожалению, медицина – не всесильна.

Я взял в оборот двух молодчиков, которые его охраняли.

Выяснилось, что они приходятся племянниками Науму Израилевичу. Такой вот семейный подряд.

– Так, граждане – будущие уголовнички, – насел на них я. – Надеюсь, вы уже поняли, что влипли в серьёзные неприятности, напав на сотрудника уголовного розыска?

– Но вы же не представились? – хмуро бросил один из них.

– А когда я бы мог это сделать, если вы сразу накинулись на меня и стали душить? – удивился я. – В общем, влипли вы как кур в ощип. Даже не знаю, сколько на каждого вам дадут. А если выяснится, что вы мало того, что помогали вашему дядюшке кидать людей, так ещё и убили Крюкову, отрубив голову… Тогда я вам совсем не завидую, парни!

Я не был уверен, знают ли сейчас термин «кидание» в уголовном мире, но оба племяша поняли меня правильно.

– Слушай, начальник, – вкрадчивым тоном заговорил тот, что постарше.

– Так я вас и слушаю… – перебил его я.

– В общем, что там у дяди с этой бабой было – мы не знаем. Это их личные дела, и мы туда не лезем.

– Ну, а мне то с того какая радость? – усмехнулся я.

– Ты погоди, начальник! Скажи, когда бабу жизни лишили?

– Точной даты установить не получилось. Тело обезглавили и бросили в мешке в реку. Но в последний раз живой Серафиму Крюкову видели две недели назад, когда она писала заявление на отпуск.

– Тогда мы здесь точно не при делах, начальник, – обрадовался племяш.

– Это почему же?

– Мы на месяц к родне уезжали в Житомир. Все втроём, с дядей. Вернулись только позавчера. Так что если кто и спровадил девку на тот свет – точно не мы, – заулыбался собеседник.

Я задумался. По всему было похоже, что парень не врёт, но полагаться лишь на его слова не стоило.

– Пока что для меня это звук и только, – сказал я. – Надо проверять ваше алиби, запрашивать товарищей в Житомире. Сами понимаете, одним днём тут не обернёшься. Так что на время проверки придётся вам у нас погостить в уголовном розыске.

– А насчёт нападения что?

– Что – что?! Дадите признательные показания на дядю, забудем нападение, как страшный сон.

– Не-а, – замотал кучерявой башкой племяш.

– Что – не-а?!

– Не по-людски это как-то, дядю родного закладывать… Нехорошо!