Дмитрий Дашко – Инспектор Лестрейд. Рыжий… Честный… Инспектор (страница 2)
– Конечно-конечно, – произнёс Беллинг не самым уверенным тоном.
– Что привело в нашу обитель человека вашей профессии? Хотите, чтобы я вас проконсультировал? Ваши коллеги из Скотланд-Ярда и полиции Сити регулярно наносят мне подобного рода визиты.
– Быть может, в другой раз, – сказал Беллинг. – Вы ведь лечащий врач Джорджа Лестрейда?
– Если вам это сказали в больнице, значит, так оно и есть, – улыбнулся Гиз. – Кстати, Лестрейд тоже полицейский из Лидса… Кажется, сержант…
– Бывший сержант, – поправил Беллинг. – Я приехал сюда по поручению начальства. Оно хочет узнать, как идут дела у нашего бывшего коллеги…
– Похвально… Лучше поздно, чем никогда. Вы, кстати, далеко не единственный, кто интересуется Лестрейдом в последнее время. У меня было много гостей…
– Газетчики? – догадался Беллинг.
– Разумеется. Слетелись как стервятники!
– Что вы им сказали? – напрягся Беллинг.
– Только то, что и был должен… Сказал, что не имею права обсуждать пациентов. Врачебная этика… – гордо провозгласил Гиз.
– Приятно иметь дело с настоящим джентльменом…
– В первую очередь – с профессионалом!
– Верное замечание. А что скажете мне?
– Только то, что не сможет повредить пациенту. Не будь вы из полиции, я бы, скорее всего, даже не стал с вами говорить.
– Хорошо… Мы очертили границы дозволенного. Скажите, доктор, как он?
– Он… – Гиз задумался. – Примерно месяц назад я бы дал вам более чёткий ответ.
– За этот месяц что-то изменилось?
– Да. Лестрейд стал… другим.
– Что это значит? – удивился полицейский. – Он что – теперь нормальный?
– У этого термина довольно широкое и абстрактное толкование, но я догадываюсь, к чему вы клоните, – хмыкнул врач. – Опираясь на общее представление, Лестрейд – нормальнее нас с вами вместе взятых.
– Серьёзно?
Гиз кивнул.
– У меня большой опыт работы. Но я ещё не наблюдал столь резких перемен в человеке.
– Чем же были вызваны столь разительные перемены?
– Где-то с месяц назад у Лестрейда случился приступ. Он оказался на грани между жизнью и смертью, причём в какой-то момент мне казалось, что к смерти гораздо ближе. И, что хуже всего, по вине больницы…
Беллинг удивился.
– Вы спокойно говорите об этом мне – постороннему для вас человеку? Да ещё и полицейскому…
– Мне нечего скрывать. Я – джентльмен. Я всегда пытаюсь быть честным перед собой и людьми. Честь мундира и больницы не стоят человеческой жизни. Один из наших санитаров перепутал лекарства… – голос Гиза понизился. – Лекарство по ошибке дали Лестрейду. Произошёл приступ. Лестрейд выкарабкался, но…
– Но?
– Потерял память.
– Ужас!
– В этом как раз нет ничего удивительного. Такое бывает. Его словно отбросило на много лет назад, в детство… Он многое забыл и порой удивлялся самым элементарным вещам. Как будто его личность стёрло…
– Вы меня пугаете, доктор…
– Могу предложить успокоительное?
– Только не из рук того санитара, который перепутал лекарство, – хмыкнул Беллинг.
Лицо Гиза стало серьёзным.
– Этот человек у нас больше не работает.
– Слава богу.
– И нашему директору… Но вернёмся к господину Лестрейду. Со временем всё прошло, и он резко пошёл на поправку. Мне было бы лестно полагать, что всему виной выбранный курс лечения… Но… почему-то кажется, это не так, – взгляд доктора стал грустным. – Иной раз при общении с Лестрейдом я решительно не понимаю, кто из нас пациент, а кто – врач… Его речи полны здравого смысла, мысли порой вызывают восхищение смелостью, поступки – обдуманностью. В последние недели он много и запойно читает.
– Книги?
– Газеты. Причём его интересует всё: от «Таймс» до «Панча». И ещё немаловажная деталь: у него вдруг прорезалось любопытство. Порой он задаёт такие странные вопросы, что я диву даюсь – откуда это в нём? И зачем?
– Наверное, затем, что всё это может ему пригодиться на его новом месте службы – в Скотланд-Ярде. Господина Лестрейда придётся выписать, причём максимально быстро.
– Что значит – максимально быстро?
– Сегодня, – твёрдо объявил Беллинг. – У меня с собой все необходимые бумаги.
Тёплый свет пятирожковой люстры озарил маленькую комнату, обставленную по-спартански: здесь не было даже телевизора, почти всё пространство вместо него занимали книжные шкафы.
Диван-раскладушка, покрытый уютным клетчатым пледом, который дед называл «шотландским», письменный стол, за ним он много и часто работал. Даже сейчас на столе лежал разобранный дверной замок и какие-то непонятные запчасти.
После выхода на пенсию дед постоянно что-то мастерил, переделывая и подстраивая вещи под себя.
Та же настольная лампа – типичный представитель Made in China – его стараниями, может, и приобрела вид крайне «колхозный», зато теперь была способна служить веками. Знай только меняй лампочки.
– Знаешь, мне будет его не хватать, – грустно произнесла Ольга, красивая женщина тридцати лет.
Она была матерью троих детей, но при этом сохранила изящную девичью фигуру.
– Мне тоже будет не хватать Максима Ивановича, – кивнул её муж. – Сама понимаешь – таких больше не делают. Кремень был, а не мужик! В главке о нём до сих пор легенды слагают. Кстати, Оль… меня просили принести его фотографию для музея полиции… Ты не против – если я возьму эту?
Он показал на висевшее на стене выцветшее фото, на котором широко улыбался Максим Иванович Орлов, её дед… вернее, дедушка, в далёком прошлом ветеран войны, генерал-майор милиции, затем почётный пенсионер и прочая, прочая, прочая, а для неё… пожалуй, самый любимый человек на свете. После мужа…
– Конечно. Он тут здорово получился, – кивнула она. – Молодой, красивый, хоть и постарше тебя.
– Сколько ему тогда было?
– Сорок пять… Как раз полковника дали.
– С ума сойти – полвека прошло, – покачал головой муж.
– Больше. Пятьдесят шесть лет, – поправила Ольга. – Дед всегда мечтал прожить больше века. И у него получилось. А теперь его нет уже целых сорок дней… И мне очень грустно.
Она сняла со стены фотографию, погладила и прижала к груди.
– Эх, дедушка-дедушка! Ну почему ты не загадал себе ещё столько же лет жизни…
– Считаешь, от него это зависело?
– От дедушки? – удивилась она. – Конечно… Он всегда держал слово.
Муж внимательно посмотрел на Ольгу.
– А ты очень похожа на него. И не только внешне.
– Знаю, – улыбнулась она. – И очень этим горда.