Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 51)

Гиляровский уже в курсе, зачем я его позвал. И не скажу, что преисполнен энтузиазма.

– Николай Михалыч, а может, взять и поговорить с этим вольнопёром. Предупредить, чтоб, значит, завязывал со своей агитацией…

– Полагаете, он нас послушается? – хмыкаю я.

Собеседник вздыхает.

– Не уверен. Эсеры – народ упёртый. Хоть кол на голове теши.

– Вот и я так думаю. Разговоры тут всё одно, что мёртвому припарка. Не поможет. Агитировать солдат он не перестанет, разве что будет поосторожней.

– И всё-таки… Не так уж они неправы в своих прокламациях. Много бардака творится на матушке Руси…

– А когда ж его меньше было?

– Не знаю, – пожимает плечами Гиляровский. – На моей памяти всегда хватало… Ну, так, может, в этом и смысл – передать власть в другие руки? Не всякие перемены ведут к плохому…

Он в какой-то мере симпатизирует революционерам, это чувствуется. Кому, как не настоящему журналисту, видны все пороки и язвы страны и общества.

– Согласен, – киваю я.

– Вот видите!

– Рано радуетесь, Владимир Алексеевич! Действительно, я за реформы. Если их не проводить, рано или поздно окажемся среди гнили и разложения. Только момент, как мне кажется, выбран не самый удачный.

– Война?

– Война, – подтверждаю я. – Любой, кто сейчас ведёт подпольную агитацию – враг и России, и народа. Даже если у него самые благие намерения. Вот победим, и тогда будет видно.

– А победим? – пристально смотрит на меня Гиляровский.

В реальной истории мы проиграли. Но тут у нас появился шанс исправить ситуацию. И я буду держаться за него до конца.

– Без всяких сомнений. Россия обречена на победу!

– Мне б вашу веру, – задумчиво произносит он. – Знаете, я с самых первых дней не испытывал шапкозакидательских настроений, а дни, проведённые на фронте, только укрепили во мнении: война будет тяжёлой. Противник у нас непростой.

И, как всегда, нет надёжных союзников, мысленно добавляю про себя. Вслух это я, конечно, не озвучиваю.

Почти вся Европа сейчас злорадно наблюдает за схваткой «колосса на глиняных ногах» с молодым, натасканным на кровь, наглым хищником. Причём нашему врагу не только симпатизируют, ему помогают.

Сто двадцать лет пройдёт, и ничего не изменится…

На месте Европы точно должен быть большой котлован. Ну, может, пусть Сербия остаётся. Само собой с Косово внутри.

– Владимир Алексеевич, наша задача на текущий момент – разоблачить тех, кто ставит армии палки в колёса. Генералы и адмиралы – не наш уровень, но вот некоторые «революционеры» нам по зубам.

– Вы правы, – соглашается Гиляровский.

Он же помогает мне раздобыть комплект гражданской одежды, включая нательное бельё. Правда, брюки сильно на вырост, а тёмный пиджачок почему-то узок в плечах, но после ряда хитрых манипуляций я начинаю походить на обычного мастерового.

В качестве обуви сапоги (само собой, не офицерские), а надвинутый по самые уши картуз меняет мою внешность до неузнаваемости.

– Хорош! – смеётся Гиляровский, когда я предстаю перед ним во всей красе.

Соня, которую тоже пришлось посвятить в наш секрет, одобрительно улыбается.

– Тебе, Николя, это даже в какой-то степени идёт.

– Молодцу всё к лицу, – хмыкаю я.

Снаружи слышится подозрительный шум. На «часах» у входа стоит верный Кузьма. Никого постороннего, включая хоть самого генерала Куропаткина, без моего приказа он сюда не впустит.

На всякий пожарный прячусь, но тревога оказывается напрасной – пришёл с докладом Павел Петрович Скоропадский.

– Как было приказано: отправил вольноопределяющегося Всяких в Ляоян с поручением.

– Отлично. Как он среагировал?

– Обрадовался.

Ну, то, что обрадовался – это ещё ничего не говорит. Для нормального военного поездка в тыловой город сродни увольнению.

– Он попросил разрешения вернуться на следующие сутки, – добавляет Скоропадский.

А вот это уже действительно интересно.

– И?.. – многозначительно спрашиваю я.

– Я разрешил.

– Надеюсь, не стал выпытывать подробности, зачем ему это нужно?

– Обижаете, – подкручивает кончик щеголеватого уса Скоропадский. – Если бы не стал уточнять, он бы точно заподозрил. А так ему пришлось постараться. Еле-еле меня уговорил.

– Что он тебе пообещал? – интересуюсь я, понимая, что одними словами вольнопёр не отделался.

Скоропадский не разочаровывает:

– Бутылку хорошего коньяка по возвращению. Как думаешь, не обманет?

Ага. Кажется, мы на верном пути. Вольноопределяющемуся очень нужно в город. Даже очень-очень.

– Пусть только попробует обмануть! Коньяк – это не шутки!

От части в Ляоян ведёт одна дорога, поэтому я выезжаю за час до отправления Всяких. Если быть точнее, выезжаем трое: я, Гиляровский и Павел.

В укромном месте снимаю с себя мундир, отдаю Скоропадскому, чтобы отвёз в часть, и переодеваюсь в штатское.

Пожимаю Павлу руку.

– Удачи, Николя! – говорит он.

– Удачи всем нам! – поправляю я.

– Конечно!

Вряд ли связной эсеров живёт по пути в Ляоян, так что вольноопределяющегося мы с Гиляровским ждём у городских ворот. Так надёжней.

То и дело мимо проезжают тяжелогружёные подводы, шастают вездесущие китайцы. Пару раз устало протопали небольшие отряды пехоты.

– Что-то задерживается господин вольноопределяющийся, – недовольно качает головой Гиляровский. – Непорядок.

– Появится, – успокаиваю я. – Мы не могли его упустить. А он не может не выполнить поручение. Пал Петрович тогда с него голову снимет.

– Он такой. Он может, – усмехается журналист.

Чтобы время летело быстрее, он рассказывает, как двадцать лет назад проник в закрытый от посторонних район железнодорожной катастрофы между Тулой и Орлом. Тогда мощный ливень размыл насыпь под путями, полотно буквально повисло в воздухе и разорвалось прямо под составом.

В итоге погибло больше сорока человек, включая и племянника самого Ивана Тургенева.

Власти пытались всячески замолчать трагедию, но Гиляровский сумел скрытно проскочить через оцепление и две недели сообщал читателям газеты «Московский листок», как ведутся спасательные работы.

– Громкая была история, – вздыхает он. – Больше всего погибших жалко. Сразу семь вагонов ухнуло в пустоту, а потом их ещё и засосало в жидкую грязь. Кто не сразу погиб, задохнулся в тине… До сих пор вспоминаю… и каждый раз становится не по себе.

Он затягивается папиросой, выпускает изо рта колечко сизого дыма и бросает окурок под ноги, чтобы затоптать башмаком.

– Осторожно, Владимир Алексеевич, – тихо произношу я.