Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 53)
– Не советую. Лучше покажите содержимое вещмешка! – с ласковой усмешкой просит журналист.
Лицо Всяких из белого становится красным.
– Отпустите! Немедленно отпустите! Это произвол! Вы… Вы ещё пожалеете! – рассерженным гусем шипит он.
Выглядит при этом так жалко, что я начинаю испытывать к нему глубокое отвращение.
– Заберите у него ствол, – говорю Гиляровскому.
Журналист ловко выворачивает из пальцев вольноопределяющегося револьверчик, кладёт к себе в карман.
– Не имеете права! – пищит Всяких.
– Я – ваш непосредственный командир, не забывайте! Итак, что в мешке?
Эсер разжимает пальцы, роняет сидор на землю.
Развязываю узелок на горловине, открываю вещмешок. Батюшки… В нём плотным слоем лежат бруски, напоминающие куски хозяйственного мыла, но это не мыло.
– Тол? – заглядывает в сидор Дядя Гиляй.
– Тол, – подтверждаю я.
Говоря по правде, меньше всего ожидал увидеть взрывчатку.
Перевожу взгляд на Всяких.
– Господин вольноопределяющийся, извольте объясниться! Зачем вам понадобилось столько взрывчатки?
У Всяких форменная истерика.
Сейчас он откроет рот и заорёт. Это привлечёт внимание кучи народа, что не входит в наши планы.
Бью эсера сначала под дых, а потом обрушиваю кулак на голову. Метод надёжный. Какое-то время гадёныш побудет в отключке.
Гиляровский подхватывает вольнопёра, не давая упасть.
– Ловко вы его!
– У вас научился.
– Что будем делать? Не можем же мы его оставить вот так…
– Естественно, не можем. Тем более тут такой поворот. Тащим субчика и его груз к жандармам. Похоже, тут не только агитация, а дела куда посерьёзней.
– Да уж… – вздыхает журналист. – Честно скажу, не ожидал такого…
– Не вы один такой. Жизнь полна сюрпризов.
Ловлю рикшу, запихиваю обеспамятевшего Всяких в возок. «Водитель» смотрит на меня испуганными глазами.
Объяснять, что к чему, совсем не обязательно, но меньше всего хочется, чтобы об инциденте прослышала как минимум китайская часть города.
Вряд ли ячейка эсеров взаимодействует с аборигенами, скорее всего, это абсолютно непересекающиеся миры, но осторожность – моё второе имя, как любят говорить американцы в кино.
– Господин вольноопределяющийся почувствовал себя плохо…
Рикша понимающе кивает.
– Владимир Алексеевич, давайте за нами к жандармскому участку.
– Да-да…
Часовой у входа в отделение местной «гэбни» удивлённо наблюдает, как мы с Дядей Гиляем выгружаем бесчувственного Всяких из повозки.
– Господин штабс-ротмистр на месте? – спрашиваю я.
– Так точно! У себя в кабинете, – рявкает часовой, продолжая удивлённо хлопать глазами.
– Мы к нему… По делу.
Должно быть, голос мой звучит вполне убедительно, поскольку нам не препятствуют.
Часовой отходит в сторону.
– Благодарю за службу, – хвалю его.
Втаскиваем всё ещё не очухавшегося Всяких в участок. Дядя Гиляй не только помогает, но ещё и тащит на плечах сидор с динамитом.
Стучу в дверь кабинета Сухорукова.
– Входите.
Сгружаем вольноопределяющегося на один из стульев.
– Николай Михайлович… Господин ротмистр… Что тут происходит?! – недоумевает жандарм.
– Владимир Алексеевич, покажите…
Гиляровский кладёт на стол штабс-ротмистра сидор.
Сухоруков заглядывает внутрь и резко отшатывается.
– Тол?
– Он самый. А вот это – эсер, который вёл подпольную агитацию в моём эскадроне, – киваю на Всяких. – Мы узнали о нём буквально вчера и решили проследить. А сегодня машинист состава из Мукдена передал ему вот этот вещмешок, и что-то мне подсказывает – не для рыбалки.
– Есть все основания полагать, что господин вольноопределяющийся не только эсер и агитатор, но ещё и террорист, – добавляет масла в огонь Гиляровский.
– С ума сойти! – багровеет Сухоруков. – Его необходимо срочно же допросить…
– Допросите, как только очухается. С этой секунды он ваш целиком и полностью. Только… Модест Викторович, могу я попросить вас об одном одолжении?
– Просите всё, что угодно, Николай Михалыч. Я ваш должник!
– Поскольку затронута честь моего эскадрона, позвольте мне и Владимиру Алексеевичу принять участие в расследовании и дальнейших действиях.
– Разумеется. Но исключительно неофициальным образом, – легко соглашается жандарм.
– Нам этого вполне достаточно, – так же легко соглашаюсь я.
Пусть все лавры и все плюшки достаются жандармам. Ничего не имею против.
– Я рад, что вы – один из тех немногих офицеров, которые понимают всю серьёзность такого рода вещей, – пожимает мне руку штабс-ротмистр. – Большинство, к моему глубокому сожалению, считают ниже своего достоинства сотрудничать с нами.
Что есть, то есть. Господ в голубых мундирах в армии недолюбливают.
Чтобы пробудить сознание незадачливого революционера, пускаем в ход нюхательную соль – та ещё гадость!
Всяких вздрагивает, словно по нему пробежал электрический ток, замечает напротив себя жандармского офицера и тут же обмякает.
Становится ясно, что вольноопределяющийся отнюдь не герой и быстро раскроет все карты.
– Рассказывайте, голубчик, – голос Сухорукова приторен, как патока, но, очевидно, это самый надёжный ключик к данному психотипу преступника.
Если сразу расположить к себе, эсер запоёт, что тот соловей.
– Что вы от меня хотите? – трепыхается Всяких, но, скорее, для порядка.