Дмитрий Данков – Вирус Бога (страница 106)

– Скажите, пожалуйста, любезный брат мой, – обратился Карлос к аббату, – что это за источник, очень похожий на колодец на монастырской площади, изобразил художник на этой фреске?

– Колодец? – встрепенулся аббат. – Какой колодец?

– Вот, на фреске, прямо напротив нас, – Карлос указал рукой на заинтересовавший его фрагмент.

– Ах это, извините, я так часто вижу ее перед глазами во время трапезы, что уже не обращаю внимания.

– Не обращаете внимания на образ Спасителя? – удивленно переспросил Карлос. – Поведение для аббата странное.

– Я неверно выразился, Ваше Высокопреосвященство…

– И как же, по-вашему, будет верно? – Карлос, задавая этот вопрос, повысил голос. – Вы так часто видите пред собой образ Спасителя, что перестали его замечать?

В трапезной воцарилась тишина, монахи замерли, ожидая ответа аббата, все были встревожены.

Аббат покраснел от напряжения, на лбу выступила испарина, он вдруг начал тяжело дышать и дрожащей рукой поднес ко рту кубок с водой, разлив половину себе на грудь. Карлос внимательно смотрел на него, это заставляло аббата нервничать еще больше, он схватился за грудь и закашлялся, закрыв рот рукой. Когда он убрал ее, то увидел на ладони кровь. Дыхание аббата сопровождалось влажными хрипами, как у тяжелобольного. Он опустил окровавленную руку и положил ее на стол, запачкав белоснежную скатерть, затем повернулся к Карлосу, который удивленно смотрел на него. Аббат сделал еще одну попытку заговорить, но опять захлебнулся приступом кашля, прикрыв рот рукой. Когда он в этот раз убрал руку, кровь тоненькими струйками текла из его рта, рука была вся в крови, на скатерть упало несколько зубов. Кожа на лице аббата вдруг треснула, кровавая трещина расширилась, лоскут кожи отвалился на лбу, свернувшись сбоку у левой щеки, повиснув капающим кровью ошметком.

– Видимо, «Слезы Христовы» все же не потеряли своей силы, – тихо сказал Карлос, поворачиваясь к Франциску, – и..

Инквизитор замер, не договорив. Последние несколько минут он пристально наблюдал за аббатом, сосредоточив на нем все внимание, и шум вокруг приписывал реакции на происходящее с последним. Оказалось, то же самое, что с аббатом, происходит со всей братией.

– Да, Ваше Преосвященство, – ответил шепотом Франциск. Он как будто не хотел потревожить умирающих вокруг людей, а может быть, боялся привлечь к себе их внимание. Инквизиторы завороженно смотрели на происходящее вокруг.

Шестьдесят монахов корчились в жутких мучениях. Его опасения, конечно, были напрасны, все они были заняты только собственной смертью.

В этот момент двери в трапезную распахнулись, вбежала охрана, они, видимо, хотели сообщить о ­чем-то важном, но увидев происходящее, буквально остолбенели. На некоторое время трое рыцарей даже перестали дышать. Картина, которая предстала перед их глазами, превосходила все виденное ранее, все ужасы пыток инквизиции. Даже чудеса, творимые «Слезами Христа» с нечестивцами, коих они казнили по дороге в монастырь, померкли перед тем, что происходило в трапезной.

Один из монахов, сидевший на стуле недалеко от вбежавших охранников, выгнулся дугой назад, изрыгнул из себя вверх фонтан крови, который завершился кусками его внутренностей, и упал замертво к их ногам. Другие монахи корчились в судорогах – одни на столе, снося с него еду и посуду, другие под столом, некоторые пытались бежать к выходу, но, не добежав, падали к ногам остолбеневших рыцарей.

От монахов отваливались куски плоти, с некоторых она сползала пластами, подобно влажной одежде, обнажая белоснежные кости, которые через некоторое время, в свою очередь, темнели, чернели и с хрустом ломались, рассыпаясь черными хлопьями тлена. Трапезная была наполнена тошнотворными влажными звуками, хрипами, шлепками отпадающей плоти, сухим хрустом ломающихся костей, стонами и хрипом.

Сколько времени продолжался этот кошмар – никто потом не мог вспомнить, все были заворожены происходящим и потеряли чувство времени. Пока все монахи не превратились в кровавое зловонное месиво на полу, никто не пытался пошевелиться. Вбежавшие рыцари стояли по щиколотку в этой жиже, которая, в свою очередь, разлагалась, превращаясь в черные хлопья, затем в мелкую серую пыль, медленно тающую в воздухе. По завершению сего ужасающего действа в столовой не осталось ничего, кроме тонкого налета серой пыли, пустой одежды и обуви. Живые, наблюдавшие эту сцену, сидели или стояли, пораженные, с выпученными, остекленевшими глазами.

Карлос кашлянул, потом еще раз, закрыл рукой рот и встал со своего места. Одной рукой он оперся на стол, навалившись на край его всей тяжестью своего содрогающегося в кашле тела. Очнувшиеся соратники, включая Франциска, вскочили и в испуге отпрянули от него. Карлос прокашлялся, убрал руку ото рта, и все с облегчением увидели, что на ней нет крови. Карлос глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Братья мои, предлагаю покинуть сию обитель, работа наша здесь, очевидно, завершена. Источник нечестивой заразы уничтожен, равно как и все ее носители, – Карлос тяжело дышал. – Какой же кошмар! – прошептал он, пошатываясь, и направился к выходу из трапезной.

Все последовали за ним, по пути тревожа пыль, что еще недавно была братией монастыря, и стараясь не наступать на оставшуюся от них одежду.

– Прах к праху, воистину, – пробормотал один из священников и перекрестился.

Они вышли на улицу, с наслаждением вдохнули чистый утренний горный воздух. Некоторое время стояли молча, закрыв глаза, возвращаясь к жизни. Придя в себя, увидели рыцарей, что с ошарашенным видом бродили по монастырю, наблюдая, как ветер гоняет пыль и шевелит одежду, оставшуюся от монахов.

Карлос пошел к колодцу, все последовали за ним. Дойдя до центральной площади монастыря, Карлос попросил помочь ему взобраться на колодец, крышка которого была достаточно крепкой и толстой для этого. Поднявшись и оправив рясу, он посмотрел на десятки растерянных людей, стоящих перед ним, набрал воздуха в грудь и громко, чтобы слышали все, заговорил:

– Братья! Сегодня мы одержали победу над злом. Злом, что укрылось в этой некогда святой обители, злом, которое множилось столетиями, отравляя не только округу, но и весь христианский мир. Источник этот породил ту нечисть, которую мы выжигали кострами и каленым железом на пути сюда. Гнездо уничтожено, и оно не станет более причиной появления в нашем мире адских отродий. Благодарю вас всех за службу, за выдержку и перенесенные вами страдания на пути к этой победе. Монастырская казна будет использована для справедливого и заслуженного вознаграждения вас за перенесенные невзгоды, еще раз благодарю! – Карлос жестом попросил помочь ему слезть с колодца.

Новость о вознаграждении оживила солдат и инквизиторов. Карлос распорядился, чтобы монастырь обыскали, собрали в обоз все ценное, включая книги, и подготовили его к закрытию.

Смерть, как венец творения

На следующий день после завершения экспериментов на полигоне, рано утром, Профессор пришел в палатку к «чужим». Он оглядел находящихся в стазисе членов группы, прошелся между кроватями, вернулся к столу, сделал себе кофе и стал ждать пробуждения. Профессору не нужно было никого щипать и трясти, как в прошлый раз, – он знал, что его приход замечен. Утром он все же решился на тест, проверил свою кровь и убедился, что не заражен спорами «Чужака». Покой, в котором он находился в настоящий момент, можно было охарактеризовать, как «нечеловеческий», поскольку человек обычно испытывает разного рода беспокойство, связанное с неуверенностью, страхом, неопределенностью в части будущего или настоящего, некий эмоциональный фон, своего рода «белый шум» души. У него же пространство, где ранее зарождалась эта возня, как будто пропылесосили и проветрили, а уйдя, оставили окна открытыми. Г­де-то глубоко в центре его существа было чисто, свежо и солнечно.

Размышляя, Профессор смотрел в чашку с кофе, наслаждаясь теплом напитка и игрой света на его поверхности. То, что группа проснулась, он уже знал, он их чувствовал и, что удивительно, эта возможность – так чувствовать – его нисколько не пугала. Он не ощущал себя частью группы, она была как бы не совсем в фокусе, от них приходила общая информация о состоянии, наиболее сильных эмоциях и намерениях, но детали были недоступны. Ярким пятном на этом фоне были чувства между Наташей и Юлей, от них шло приятное тепло и, сосредоточив на нем внимание, можно было «погреться» – подобрать другое слово было сложно, внутри растекалось приятное тепло, возникали романтические мысли, порхали бабочки в животе. Профессор улыбнулся, размышляя, хотел бы он, чтобы эта связь между ним и группой обрела детали, стала глубже, хотел бы обрести те возможности, что предоставляет им единство, и с удивлением сам себе признался, что да, хотел бы.

Потому что мир, в котором он живет эти три дня, мир, в который он, по сути, только заглянул сквозь щель в приоткрывшейся двери, настолько превосходил его предыдущую жизнь и опыт, что сделать другой выбор граничило бы с идиотизмом.

«По сравнению с наилучшими средствами для усиления и изменения восприятия из имеющегося у нас арсенала, переживаемое мной – это просто ­какая-то сказка», – думал он.