Дмитрий Чеготаев – Дрейфующий Жаворонок (страница 2)

– И потому не надел шлем, да? – голос брата донёсся сквозь звон в ушах.

– Да, именно так, – Алекс на этот раз не стал спорить. Адреналин вышиб из головы всю браваду. Он сгрёб шлем, с трудом нацепил его на голову, ощутив знакомый щелчок. Очень вовремя. Вот только последствия удара надетый шлем уже исправить не мог. Как там было на одной из скучнейших лекций по космической медицине, которую Алекс слушал сквозь сон: «При острой черепно-мозговой травме, совмещённой с гипоксией, сознание может инкапсулировать шок. Создать подробный параллельный нарратив. Растянуть секунды в часы. Это последняя линия обороны психики перед лицом невыносимой реальности».

Алекс тогда усмехнулся и бросил соседу, ткнув его локтем под рёбра: «Вот если мой братишка даст по голове, тогда и никакого нарратива не соберёшь».

Алекс мотнул головой, прогоняя наваждение. В ушах зашипел приток кислорода, чистый, холодный, пахнущий озоном. Звон немного стих. Пульс постепенно пришёл в норму.

– Нужно сверить целостность корпуса. Внешний осмотр. Будешь следить за курсом или на вылазку? Если не боишься, конечно, – через плечо бросил Лёха.

– На вылазку, – ответил Алекс почти машинально. Теперь, в шлеме, его голос звучал глухо, как из колодца. Только не курс. Не в первый полёт. И не после такого нокаута.

– Тогда не теряй время. Туда и обратно. Я буду держать связь. И будем ускоряться.

Лёха наконец обернулся. Его лицо под стеклом собственного шлема было бледным, но сосредоточенным. Алекс кивнул, проверяя крепления на скафандре. Страховочный трос, толщиной в палец с карабином на конце – стандартная процедура. Он защёлкнул его на поясное кольцо, потянул на проверку. Трос натянулся, упругий и надёжный. Нерв жизни.

Шлюз открылся с тихим шипением. Алекс шагнул в тесную камеру. За спиной захлопнулась внутренняя дверь. Осталась только внешняя, за которой – бездна. Он сделал глубокий вдох, взялся за рычаг.

– Выхожу, – сообщил он по связи.

– Принял. Осторожней, Сань. – Голос брата в наушниках был ровным, но в нём слышалось напряжение. – Держи связь.

– Понял.

Внешняя дверь отъехала. Чёрная бархатная пустота, усыпанная сверкающими алмазами звёзд, встретила его беззвучным воем вакуума. Сердце ёкнуло, но тренировки взяли своё. Он мягко оттолкнулся от порога, и страховочный трос начал разматываться с лёгкой вибрацией, отпуская его в свободный полёт. Корабль остался позади – серебристая сигара, освещённая слабым светом звёзд и собственными бортовыми огнями.

– Вижу точку удара, – доложил Алекс, направляясь к хвостовой части. – Вмятина на третьем сегменте. Неглубокая. Кажется, обошлось.

– Отлично. Осмотри стыки, – отозвался Лёха. Его голос немного дрогнул от помех.

Алекс добрался до места, провёл рукой по холодному, слегка деформированному металлу. Всё в порядке. Но только в висках зарождалась острая, пронзительная боль.

В наушниках резко захрипело, потом – пронзительный, режущий визг. Связь пропала, сменившись оглушительной, абсолютной тишиной.

– Лёха? Лёх, приём! – крикнул Алекс. Ничего. Только нарастающий, высокочастотный писк в ушах, переходящий в…

В боль. Острую, внезапную, как удар током в затылок. Он вскрикнул, схватился за шлем. В глазах поплыли круги. Это было не похоже на обычную головную боль. Это было ощущение разрыва. Как будто внутри черепа лопнула невидимая струна, натянутая до предела.

Из этой какофонии он вдруг разобрал слова брата. Приглушённые. Скрытые за нарастающим белым шумом. Не слова – молитва. Заученное «Отче наш». Алекс чувствовал, как его начинает разрывать крупная дрожь. Глаза закатывались. Образы. Сквозь пелену тумана. Через силу и гаснущий свет. Лицо брата, которое отдаляется. Всё дальше и дальше. Или это не брат отдалялся от него, а он сам стремительно падает куда-то вниз, в омут безвременья. А затем вновь вспышка.

И в этот же миг он почувствовал, как дёрнулся страховочный трос.

Не просто натянулся. Его рвануло с такой чудовищной силой, что карабин на поясе взвыл от нагрузки. Алекс почувствовал, как стальной трос, натягиваясь, вибрирует, и эта вибрация эхом отдаётся у него в костях, в зубах, в самых нервах. Будто это не трос рвётся, а его собственная нервная система, привязывающая его к брату, к кораблю, к реальности. Будто этот трос держался не за что-то физическое, а прямиком за его оголённые нервы.

Он обернулся, с трудом приоткрыв глаза сквозь призму боли.

Корабль. Он не стоял на месте. Его охватила яркая, немая вспышка. Не взрывная волна, а ослепительно-белый свет, вырвавшийся из стыков обшивки, из иллюминаторов. Свет, в котором на миг чётко обрисовался силуэт кабины. И силуэт в кресле, что прислонил ладонь к стеклу, словно прощаясь.

А потом страховочный трос оборвался, словно пуповина, не со звоном, а с беззвучным хлопком. Конец троса, теперь просто кусок бесполезного волокна, метнулся прочь, закрутившись в невесомости. И вместе с ним закрутился и Алекс, устремившись в никуда.

Его уносило. Словно невидимые волны слизали его с берега вместе со звёздным песком, будто осколок стекла, которому нет места в этом мире.

Уносило. Прочь. Не плавно. С ускорением. Будто невидимый гигант схватил его и швырнул в чёрную глубь. Корабль с братом, озарённый той самой странной, затухающей вспышкой, стремительно уменьшился, превратился в искорку, в пылинку, и растворился в бездне. Иллюзия ли, но кто из них на самом деле уносился прочь? Алекс лишь бессильно тянул руки, что налились свинцом, к исчезающему кораблю.

– Лёха… – с трудом выдавил он, пытаясь ухватиться за крутящуюся картинку. – Лёша… Лёша!!!

Ничего. Тишина.

– Лёх, приём! Приём! – хрип его сорвался в визг. Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения.

– Нет… Не может… – голос постепенно срывался под дрожащим натиском. – Не-ет! Нет, нет, нет, нет!

Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения. А окружающая его тишина и инерция беззвучно уносили всё глубже в ничто.

Он был один. В абсолютной, оглушающей тишине. Страх, холодный и бездонный, накатил с такой силой, что перехватило дыхание. Его зрачки, приспособленные к темноте космоса, расширились до предела, вбирая в себя только беззвёздную, густую черноту и отражение собственного перекошенного ужаса в затемнённом стекле шлема. Искажённая гримаса безысходности. Самый страшный из возможных страхов. Который, казалось, мог лишь сниться, но никогда бы не воплотился в реальности. Он происходил прямо здесь и сейчас, и мозг отказывался в это верить.

Один. Посреди пустоты. Дрейфующий атом, чьё прошлое и будущее было безразлично вселенной. Здесь не было больше смыслов. Его подготовка, образование, или же и вовсе список красоток в контакте телефона – обрели свою истинную нулевую ценность. Безразличный космос поглощал – или уже поглотил – самое всесильное из беспомощных существ.

Тишина обрушилась не отсутствием звука, а как физический объект. Тяжёлый, густой, заливающий уши свинцом.

Он попытался вдохнуть – спазм. Горло обвило стальным кольцом. Не дышит. Почему не дышит? Лёгкие… не работают. Не могу. Паника. Дыши! ДЫШИ! – кричало что-то первобытное, прорываясь сквозь рёв в ушах. Но поверх, холодной плёнкой, наползала мысль: Вакуум. Вдохнёшь – лёгкие разорвут. Умрёшь. И это… это было хуже. Намного хуже.

Животное тело боролось с холодным разумом, и в этой схватке он задыхался, не делая ни вдоха, ни выдоха. Кислород из системы поступал ровно, но мозг его не признавал. Это была пытка удушением при полном запасе воздуха.

Густая, бархатная чернота. Беспросветная. Бесконечная. Она не была просто пустотой – она была субстанцией. Той самой, из которой рождаются кошмары. И в этой субстанции, на тёмном стекле его гермошлема, плавало отражение. Его собственное лицо. Гримаса. Искажённая до неузнаваемости, с неестественно растянутым ртом в беззвучном крике, с глазами, в которых застыл не страх, а нечто худшее – безысходное понимание. Понимание того, что этот кошмар – не сон. Что ты не проснёшься в потной постели с бешено колотящимся сердцем. Что это и есть твоя реальность. Навсегда. Или пока не кончится кислород. И от этого понимания в груди разрывалась ледяная пустота, мороз растекался по венам и это было страшнее любой боли.

Он крутился. Беспорядочно, неконтролируемо. Голова раскалывалась, желудок подкатывал к горлу. Мир стал бешеным, беспорядочным вихрем, в котором не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, растянутое в вечность и заполненное одним – всепоглощающим, первобытным ужасом.

Это был страх, отшлифованный до абсолютной, кристальной чистоты. Страх вечности. Вечности вот в этом вращении, в этой темноте, в этом одиночестве. Страх того, что твой разум, твоё «я», будет заключено в эту скафандровую капсулу, в это вечно крутящееся тело, и будет существовать так – день, год, тысячелетие – пока не рассыплется в прах само время, а ты всё будешь кружиться в немой, чёрной пустоте. Это был страх осознания себя ошибкой мироздания, заблудившейся песчинкой в бескрайнем холоде.

Сознание начало сползать в чёрную яму. Не сон. Не обморок. Защитное отключение. Мозг, не выдерживая нагрузок, начал гаснуть, как перегорающая лампочка. Последнее, что он почувствовал, – это не боль, а дикое, почти благодарное облегчение. Конца. Хоть какого-то. Передышки, взятой в аренду у ужаса. Плата за которую будет – ещё большая безысходность.