Дмитрий Чайка – Царская дорога (страница 32)

— Да как же! — Рапану совершенно растерялся. — Соль же… А у вас рыба же… Как без соли?

— Не нужна! — отрезал купец из Тавриды. — У нас тут ее столько, что самим девать некуда. Могу тебе самому ее продать.

— А почем отдашь? — прикусил губу Рапану, который был рад без памяти, что соль в его трюмах занимала едва ли седьмую часть. — Есть железные ножи, серпы, наконечники для сох и копий, шерстяное полотно, оливковое масло, ячменя немного…

— Так что же ты сразу не сказал! — всплеснул руками ссыльный троянец, окатив Рапану волнами внезапно проснувшейся любви. — Тебе какую соль?

— Как какую? — окончательно растерялся Рапану. — Ну, соль мне… Соль, она и есть соль… Она у вас что, разная?

— Есть соль грязная, из воды выпаренная, — начал свой рассказ купец. — Есть соль чистая, из шахты. Мы ее кусками рубим. А есть соль розовая, из далеких озер. Во! Смотри!

И купец достал из сумы мешочек, откуда высыпал на ладонь до боли знакомые кристаллики, только почему-то нежно-розового цвета. Рапану лизнул указательный палец и недоверчиво попробовал.

— Соль! — удивленно сказал он.

— Конечно, соль, — не менее удивленно посмотрел на него купец. — Я же тебе только что это сказал. Ты забыл?

— Беру, — решительно произнес Рапану. — Если хорошую цену дашь, целый корабль соли возьму. И этой розовой тоже.

— Этой соли немного, два мешка всего, — с сожалением протянул купец. — И дорогая она. Втрое от обычной цены будет. Мы ее издалека везем.

— Беру, — решительно кивнул Рапану. — Все, что есть беру.

— Ну, почтенный, — потер руки местный тамкар. — Давай теперь за твой товар переговорим. Я сегодня выспался хорошо. Готов до утра торговаться.

— Давай! — ноздри Рапану хищно затрепетали, а к ушам прилила кровь, словно у мечника на поле боя. — Гермес мне свидетель! Я тебя раздену, почтенный. Ты мне эту соль бесплатно отдашь!

— Не дождешься! — азартно поддержал его тамкар, который тоже соскучился по хорошей торговле.

Великие боги! — думал Рапану, наливаясь веселым куражом. — Вот ведь оно, истинное счастье! Полмира проплыть, привезти соль туда, где она под ногами валяется, а потом настоящее сокровище найти. Мне ведь государь про эту икру раз сто говорил. А розовую соль я по весу в серебре продавать буду. Купцы наши с эвпатридами скороспелыми с жиру бесятся уже, не знают, как еще перед людьми свое богатство показать. Ну, так радуйтесь! Теперь у меня для вас, благородные, розовая соль есть. Все завистники слюной захлебнутся.

— Да что же это я теряюсь! — шепнул Рапану едва слышно. — Засиделся я в кабинете своем, мхом покрылся, как старый пень. Совсем голова работать перестала. Я же эту соль еще и в Египет продам. По весу в золоте. Царица Нейт-Амон мне весьма благоволит. Она моей второй жене до сих пор за проигрыш в карты должна. Вот пусть и отрабатывает… Ах да! Когда обратно пойдем, не забыть бы в море между Проливами одну бухточку осмотреть, да повнимательней. Страсть, до чего удобная бухта, на рог похожая. Царские дороги, они ведь не только по суше идут. Нам, купцам, где-то нужно есть, спать и корабли чинить. Вот бы там город поставить! Ведь тому месту цены нет.

Глава 17

Год 6 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1170 года до н.э. Энгоми.

За месяцы моего отсутствия в Энгоми многое изменилось. Даже в нашей собственной столовой стены радуют свежими барельефами. Креуса решила, что роспись по штукатурке — это слишком банально, а потому к моему приезду немалое помещение облицевали плитами из алебастра, изрезанными невероятными по красоте картинами. Все же крутой поворот сделала история, потому как ничего подобного я не помню ни в одной культуре. Какая-то странная смесь египетского канона с эллинистическим реализмом. Мастера-камнерезы, лишенные пут, начали творить. А поскольку, покинув родную землю, каждый египтянин становится «живым мертвым», то и намертво вколоченные скрепы начинают давать трещину. По крайней мере, вот та женщина, срывающая гранат с ветки, невероятно хороша. И она просто вылитая Креуса.

Мы завтракаем всей семьей, ее малым составом. Царевны Лисианасса и Поликсена живут в своих домах, они завтракают у себя. Длинный стол резного кедра застелен расшитой льняной скатертью, каковая, с высокой долей вероятности, в этом мире есть только у меня. Посуда у нас из серебра, чай не торжественный прием, сегодня по-простому все. В центре стола стоит самовар, исходящий духмяным ароматом чабреца и еще кучи трав, названия которых я не знаю. Рядом с ним — мед и плюшки. Но сегодня мне не до выпечки. Сегодня я абсолютно счастлив. Сбылась мечта идиота!

Свежий хлеб, свежее масло и черная икра. Вот это жизнь! Только это и примиряет меня с той на редкость дерьмовой погодой, что сейчас стоит на улице. Там моросит мелкий, противный дождик, а с моря дует холодный ветер, пробирая ледяными порывами до самых костей. Но здесь хорошо! Горка бутербродов, стоящая передо мной, тает с немыслимой скоростью. Так я сегодня завтракаю, оглашая столовую восторженным мычанием. Впрочем, в этой комнате моих восторгов больше никто не разделяет. Сливочное масло в нашем климате — штука довольно спорная, его просто хранить негде, и поэтому оно тут вообще не в ходу. Да и плошка с икрой, стоявшая посреди стола, не вызвала у моих домашних ни малейшего энтузиазма. Креуса попробовала ее десертной ложечкой, но, как женщина воспитанная, ничего не сказала. Клеопатра скривилась, как будто съела лимон, а полуторагодовалая Береника, которая поначалу жадно тянула руки к неведомому лакомству, попросту выплюнула его прямо на стол. После этого Кассандра, сидевшая рядом с племянницами, и вовсе пробовать ничего не стала, переключившись на выпечку.

— Ничего-то вы не понимаете, женщины! — сказал и откинулся в кресле, совершенно довольный своей жизнью. — Икра — это деликатес!

— Как скажешь, господин мой, — с каменным лицом ответила Креуса.

Она вообще в последние месяцы холодна со мной и, по слухам, часто плачет. Ее ненаглядный сынулька, свет в окошке, живет на краю обитаемого мира, в какой-то убогой халупе, и пасет коней вместе с презренной чернью. Я имел глупость показать ей донесение с мест, где написали, что царевича за два месяца трижды избили в кровь, и она замкнулась совсем. Она не понимает, за что я ненавижу собственного наследника, и винит во всем себя. И все мои попытки объяснить ей, что мальчишке такая жизнь идет только на пользу, натыкаются на каменную стену полнейшего непонимания. Царская дочь, у которой родословная длиннее, чем у корги английской королевы, отказывается признавать очевидное. И даже тот факт, что ее собственные братья тоже пасли отцовский скот, не мог ее ни в чем убедить. Это же сыновья наложниц, они и должны его пасти. Гектор и Деифоб в жизни до такого не опустились бы. Впрочем, мне на ее убеждения плевать. У меня родословная никак не короче будет, ведь Креуса мне четвероюродной сестрой приходится. Мы с ней от одного предка произошли. Кстати, если бы мы по-прежнему жили в Дардане, она сама отправила бы сына на пастбище, дав ему краюху хлеба и пинка под зад. Но вот только теперь я не племянник захолустного царька. Для Креусы, как и для всех тут, царь царей — фигура сакральная, и то, что сын ванакса выполняет работу, достойную слуг, она считает личным оскорблением. Вот такие вот у моей жены вывихи сознания, совершенно типичные для этой эпохи.

— Па! Я на пилораму хочу! — заявила вдруг Клепатра.

— У тебя уроки, — отрезал я, и она недовольно скривила мордашку. Хитрость не удалась. Этой непоседе уже показывают буквы и читают стихи, но она и пяти минут не в состоянии на месте просидеть.

— Если пятерку сегодня получишь, дам колесницей править, — сказал я ей, и она расплылась в улыбке. Лошадок она любит самозабвенно и люто завидует брату, который пасет их с утра до вечера.

— Если воспитание деда даст свои плоды, царица, — сказал я, повернувшись к Креусе, — то следующую зиму наш сын проведет дома. Четыре месяца.

— Правда? — в глазах Креусы я наконец-то увидел жизнь. — Это отрадная новость, мой господин. Что скажет тебе, что воспитание царя Анхиса идет успешно?

— Наш сын должен научиться общаться со сверстниками, — ответил ей я, — то есть, он должен начать их бить. До этого времени он останется во Фракии.

— А если он так и не сумеет этого сделать? — горько усмехнулась Креуса, которая дурой отнюдь не была.

— Тогда он так и будет до конца жизни пасти коней, — отрезал я, а моя жена встала, коротко поклонилась и вышла из столовой, выражая негодование своей гордо выпрямленной спиной. Я знаю, почему она так поступила. Она не хочет, чтобы рабыни видели ее слезы. И так много сплетен ходит по дворцу, разносясь через торговок на рынке по всему Великому морю.

— Ма! — требовательно протянула руки Береника, перемазанная кашей до ушей. Служанка вытерла ее, подхватила и унесла на женскую половину.

— Ты суров к сыну, — сказала вдруг Кассандра. — Он ведь твоя кровь.

— Поверь, если он сядет на трон, крови будет столько, что полмира захлебнется, — невесело усмехнулся я.

— Если? — подняла она тонко выщипанную бровь. — Или когда?

— Если, — я оттолкнул от себя тарелку. Бутерброды мне внезапно опротивели.