Дмитрий Чайка – Патримоний святого Петра (страница 7)

Умелые столяры делали доски из бука и дуба, выглаживая их до зеркального блеска. Скоро догадались, что резать нужно поперек волокон. А еще немного погодя перешли с дуба на кипарис. Оттиски получались лучше. Искусные каллиграфы готовили образцы, в которых дьякон Лев лично проверял каждую букву, безжалостно отправляя на переделку, если что-то было не по нраву. Марк настоял, чтобы предложения отделялись точками по замыслу Аристофана Александрийского. А еще настоял, чтобы слова в строке разделялись. Дьякон Лев на него ругался страшно, но Марк до самого блаженнейшего папы дошел, и тот благословил. Его святость к старости стал слабеть глазами, а так читать намного удобнее.

Целый десяток лучших резчиков корпел над досками. Они летели в огонь, ежели хоть малейший завиток не соответствовал великому замыслу. А потом сириец рискнул и заказал художникам картины для будущего кодекса. Их тоже вырежут на доске. Это Марк посоветовал. Он сказал, если успеют, вставят рисунки в новую книгу. А если не успеют, то и ладно. Этого никто не обещал. А ведь Малх понял, что затеял хитроумный рекс. Лучше пообещать меньше и дать больше. Тогда благодарность великих и вовсе не будет знать границ.

Малх потерял аппетит и почти перестал спать…

Прим сидел за домом, щелкая орехи. Вечер. Холодно. Он завернулся в толстый плащ, и сидевшая рядом Фауста завернулась тоже. Сидит, носом хлюпает и потягивает горячее травяное варево из термополия. Ей с вином нельзя, а Приму можно. Он по всем законам взрослый муж.

— Будешь? — Прим протянул Фаусте плошку.

— Давай, — согласилась та и бросила в рот миндаль. — А я тебя слушала вчера. Бабы сказали, повысили тебя. Ты теперь не чтец, а экзорцист. Того и гляди аколитом станешь.

— Ты в Латеранскую базилику пришла? — удивился Прим. — Зачем? Ваша семья к Пуденцию ходит.

— Дурак, — почему-то обиделась Фауста. — Сам догадайся.

Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде — это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

— И…что? — покраснел Прим.

— Что «и что»? — почему-то рассердилась Фауста. — Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

— Да тебе тринадцать всего, — растерялся Прим. — Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

— И ты жди, — с абсолютной уверенностью заявила Фауста. — Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

— Да нет, хочу, — промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. — Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

— Я сама все устрою, — Фауста ткнула его в бок острым кулачком. — Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

— Здравствовать, старший, — Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

— И тебе, — обнял его Марк. — Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

— И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, — белозубо улыбнулся Прим. — Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

— Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, — Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

— Все не выбросишь его из головы? — спросил он. — Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.

— Раньше я и не думала о таком, — Фауста хлюпнула холодным носиком. — Кого мать с отцом дадут, тот и муж. И раз мы пекари по роду, то с чего бы это мужу моему значительным человеком быть. А теперь… Теперь достойного мужа хочу, Марк. Ты ведь все можешь.

— Приму суждено больших высот достичь, маленькая, — Марк обнял ее еще крепче. — Ну, выйдешь ты за него замуж, поживешь в любви лет пять-семь. А потом он дьяконом станет. А дьякону нельзя с женой спать. А пресвитеру тем более. Придется или разводиться (2), или жить с тобой, как с сестрой. Так церковь предписывает. Два года назад в Карфагене собор прошел. Так там опять про это особо упомянули. Дьяконов и пресвитеров велено извергнуть из сана, если они с женами плотски живут.

— А в Александрии не так! — вызывающе посмотрела не него Фауста. — И в Газе, и в Константинополе, и даже в Ахайе. Я точно знаю!

— Мы не в Ахайе, — мягко возразил Марк. — Мы в Риме, сестра. Тут свои порядки.

— Уехать можно, — на ее глаза навернулись слезы. — В Александрию. Империя большая.

— И кем он там будет? — спросил у нее Марк. — Дьяконом до самой старости? Даже так поди еще место найди. Он там никому не нужен. Ни родни, ни знакомых. Высоких постов без помощи не получить. А жить как там будешь? Даже язык чужой. На латыни только указы префекта издают. Народ в Александрии по-гречески говорит. А чуть за стену отойди, там уже египтяне на своем разговаривают. Они нас не любят. Там еще есть такие, кто крокодилам вместо бога поклоняются. Помнишь, на игры крокодилов привозили? Вот таким.

— Страх какой! — Фауста торопливо перекрестила лоб. — Так что же делать мне, братец? Люблю его, просто сил нет.

— Да выбрось ты пока эту любовь из головы, маленькая, — прижал ее к себе Марк. — Тебе тринадцать. Ты дитя еще.

— Не дитя я! — удивилась Фауста. — У меня женская кровь идет. Я могу рожать, значит, взрослая.

— Вот проклятье, — ругнулся Марк.

Понимание того, почему родители решали, за кого идти их дочерям, раскрылось перед ним в полной мере. Доверить девчушке тринадцати лет ее собственную судьбу? Да ни за что. Безумие это.

— А ты с чего взяла, что любовь и брак — это одно и то же? — строго спросил он. — Любовь бывает быстротечна, маленькая. А семья, она до самой смерти. Это имущество общее, это дети, которых поднять нужно. Это сыновья, которых нужно ремеслу научить. Это дочери, которых нужно за хороших людей выдать. Не за смазливых мальчишек, а за таких, кто грудью защитит, если что.

— Давай я тогда за Галла выйду, — прыснула вдруг Фауста. — Или за Купидона. А, нет… Зоя мне глаза выцарапает.

— Зоя и Купидон? — у Марка даже глаза расширились. — Точно знаешь?

— Точнее не бывает, — кивнула Фауста. — Мне Хлоя сказала, ей Мириам, а той Евфимия. Евфимия слышала, как они ночью шептались.

— Да как она из своего окна могла слышать? — не выдержал Марк. — Да еще и ночью!

— Это же Евфимия, у нее муха не пролетит, — со знанием дела ответил Фауста.

Невысокий мужичок в кожаных кальцеях, заляпанных дорожной грязью, зашел за инсулу и начал вертеть головой. В его руках закрытая табличка с печатью. Спросил:

— Ты Марк, прокуратор семейства Меммиев? Мне сказали, он тут.

— Я Марк.

— Письмо тебе, — гонец протянул табличку. — Деньжат дашь? Я его от самой Капуи берег. Масло к тебе на склад привезли.

— Без кошеля я, — сказал Марк, взламывая печать. — Зайди в термополий, спроси Криспа. Он накормит.

— Благодарствую, господин, — обрадовался гонец и исчез. А Марк прочитал:

'Флавий Меммий Руфин, славнейший муж, Марку, сыну Тита, прокуратору, здравствовать.

Давильня для масла, о которой мы с тобою говорили, поставлена и уже испытана. Работает она хорошо, и выход масла оказался много выше того, что получали ранее. Поэтому твой совет не оказался пустым, а принес нам пользу, как и подобает совету усердного и почтительного слуги. Распорядись, чтобы все счета по этому делу были оплачены и мне переданы.

Новые колоны, присланные из Рима, приступили к работе. Годных из них едва ли половина. К деревенскому труду они непривычны, и лишь утомляют мой слух жалобами. Пока их удерживает страх голода и закон, который сделал их рабами самой земли. Я велел тут же занести их в списки имения, и теперь не дозволю оставить его без моего ведома. Впредь городских жителей не присылай. Предпочитай им селян, привычных к полю.

Славнейшая госпожа Валерия Евдоксия с дочерями приедут в Рим к мартовским календам. Позаботься, чтобы им были оказаны услуги, которых они потребуют, и чтобы они без нужды не тратили времени в лавках. Реши, к кому следует обратиться за хорошими товарами. Также устрой, чтобы в своих покупках они не нуждались, но ограничь их расходы семью солидами. Средства же от продажи масла положи на депозитум, и новую таблицу в запечатанном виде с госпожой пришли. Также передай с ней отчеты по продажам товара нашей виллы.