Дмитрий Чайка – Купец из будущего ч.1 (страница 29)

Зван со своим отрядом шел назад по истончившемуся до синевы льду Дуная. Еще несколько солнечных дней, и треснет лед, и с грохотом двинутся льдины, знаменуя приход весны. То время наступит, когда богиня Морана пробудит природу от смерти и снежного плена, и мановением руки подарит деревьям зеленые одежды, вернет птиц из дальних краев и нальет соком земли зерно на полях. А пока Зван нес своему князю нерадостные вести.

— Говори! — сказал Самослав, когда старшие мужи его дружины расселись в горнице вокруг стола. Как-то незаметно для всех родовичи стали неравны. Появились те, чье слово стало весить больше и те, чье слово стало весить меньше. Появились и те, чье слово теперь и вовсе ничего не весило. У кого-то крепкий доспех был и добрая земля в избытке, на которой работали пришлые изгои за долю в урожае. А кто-то так и остался землепашцем, до кровавого пота расчищающим новый участок для посева. Поменялась жизнь, ох как поменялась. Только за заслуги князь местом за этим столом жалует. Не купить его и от дедов не получить. Только сам. На что Збых молодой парень совсем, а торгом ведает, и казну княжества пополняет исправно. А все потому, что хитер, как змей, и оборотист так, что любому купцу впору. Потому и сидит он здесь наряду с мужами, у которых уже седина в бороде пробивается. И сейчас те старшие мужи, что боярами стали называться, в горнице сидели, да Звана слушали.

— Князь, до бойников две недели пути. Если войском идти, да еще зимой, то все три. Пришли они недавно и засели в скалах. Вход к ним один, остальные они перекрыли камнями и засеками, не пробраться. Народ там отчаянный, числом под две сотни. Есть десяток баб. Они им кашеварят и по мужской надобности служат. Хорваты им дань дают, но немного. Видно, те бойники не хотят ссориться с окрестными племенами. У них другие планы…

— Какие же? — наклонился вперед Само, уже догадываясь, каков будет ответ.

— Они на нас идут, — прямо ответил Зван, и мужи задумчиво загудели. Опасность была серьезней некуда. Две сотни отчаянных бойцов, живущих только войной, были немалой силой. А если их не две сотни? Если это только передовой отряд?

— Уверен? — барабаня по столу пальцами, спросил Само.

— Да, князь, — ответил Зван. — Мы одного взяли и допросили, как следует. Крепкий оказался, но каленого железа не вынес. Все рассказал. Идут они из земель вильцев, их там князья поджимать стали. Хотят сесть на нашу землю и господами тут стать. Торг и соль себе забрать, а окрестные племена данью обложить. Не спешат, боятся, что городище крепкое, придется в осаду сесть надолго. Пойдут сразу, как тепло станет.

— Легализоваться хотят, — буркнул себе под нос что-то непонятное Само. — Как и все неглупые бандиты. Как все знакомо. Что тогда, что сейчас… Коли выжил в девяностые, то либо коммерсант, либо депутат. Ну, ни хрена не меняется в этой жизни.

Он подумал еще, пока мужи совещались между собой, и спросил:

— Значит, говоришь, не обижает пока окрестные племена? Не хочет ссоры?

— Все так, князь, — кивнул Зван. — Их вождь совсем не дурак. Не стал против себя хорватов настраивать, чтобы те к нам за помощью не кинулись. Их он на закуску оставил.

— Да-да, — задумчиво произнес Самослав. — И, правда, не дурак. Какие мысли есть, уважаемые!

— Биться будем! — нестройно ответили мужи. — Наша земля, не отдадим ее никому. Если надо, все за нее поляжем.

— Тьфу, ты, — расстроился Само. — Да что за глупость! Я что, спрашивал, как половчее погибнуть? Я совета жду, как сделать так, чтобы они сами за нашу землю полегли. Все до единого. А мы, как раз, нет. Ну, кто хочет сказать?

Збых несмело поднял руку вверх, не обращая внимания на удивленные взгляды остальных бояр. В излишней воинской доблести главный торговец племени замечен никогда не был.

— Ну, говори, что удумал! — обрадовано сказал Самослав, а Збых, захлебываясь от спешки, выдал свою незатейливую мысль. Князь потрясенно замолчал, переваривая услышанное, а его бояре с ревом восторга хлопали главного торговца по плечам, выражая свое самое горячее одобрение.

— Да ты совсем охренел, что ли? Это что, хороший план по-твоему? — растерянно сказал Само, но его никто не услышал. Мужи обсуждали блестящую идею, что пришла в голову Збыславу. А ведь они считали, что он только торговать и умеет. А тут вон чего удумал.

Князь смотрел в глаза своих людей, в которых не было ни капли сомнений, и сдался. Выбора у него все равно не было.

За четыре месяца до этих событий.

— Удавить надо было эту суку еще в колыбели!

Чеслава, жена владыки Буривоя, заменила мужу лютую казнь на медленное выедание мозга маленькой ложечкой. Сам владыка ежедневно терпел немыслимые муки, но вину свою осознавал. Нужно было девку признать и отдать замуж, да он приданого пожалел. Вот теперь и страдает за свою жадность.

— А ведь я все знала, — скрипела дражайшая половина. — Знала, но терпела твои походы к матери ее. Видела, с какой ты довольной рожей от нее приходил. Все ночи рыдала тайком. А теперь такой позор! А дочери мои? За кого они теперь замуж пойдут, если какая-то рабыня их обошла. Не думал?

— Да найду я им хороших мужей, — несмело ответил владыка. — Вот весна наступит, и окрутим. Приданое дам побольше, от желающих отбоя не будет.

— Кого ты им найдешь? — презрительно спросила Чеслава. — Зятек твой всех владык под себя подмял. Они теперь по аварскому обычаю жупанами(1) стали. Скоро и ты станешь.

— Да не бывать этому! — взвился владыка Буривой. — Я своим родом без сопливых мальчишек править буду.

— Ну-ну! — протянула жена, скривив в глумливой ухмылке лицо. — Ну, давай! Докажи, что у тебя яйца есть. А то после той свадьбы в этом многие сомневаться стали.

— Да ты что несешь, дура! — побагровел владыка. — Я тебе сейчас в твое рябое рыло съезжу, чтоб свое место знала!

— Люди говорят, что опозорил тебя зять, — припечатала женушка. — Законными дочерями побрезговал, а на рабыню из-за смазливой морды позарился.

— Так ведь сам Яровит… Я же своими глазами…,— начал было владыка, но осекся, глядя на свою жену. Та смотрела на него с жалостью, как на недоразвитого ребенка. — Думаешь, обдурил он меня? Вот змей! А я и поверил! Что же делать-то теперь?!

— Мстить! — с неистовой злобой прошипела жена. — Отомсти тому, из-за кого твои дочери не могут на улицу выйти. Им ведь уже в лицо смеются. Мои кровиночки все глаза от такого позора выплакали! Та, что им волосы расчесывала и воду для них носила, теперь княгиня. Она в соболя и золото одета, а твои родные дочери посмешищем стали. И мы с тобой тоже!

— Да как же я отомщу? — невнятно промычал владыка. — У него дружина в броне, луки аварские. Да если я на него войной пойду, от нас мокрого места не останется. Да, и из людей моих не пойдет никто. Его в наших землях шибко уважают. Как бы вече мне за такие затеи под зад коленом не дало.

— Так по-умному надо все делать! — твердо заявила ненаглядная женушка. — А по-умному, значит, чужими руками. Понял?

— Это ты о чем? — удивился владыка.

— Люди одни есть на севере, — начала говорить Чеслава.— Их бойниками прозывают. Их позвать надо и помочь, когда они войной на твоего зятька пойдут. А как они победят, за нового князя дочерей и выдать разом. Он согласится, поверь.

— Бойники? — выпучил глаза владыка. — Да это же оборотни, людоеды. Ты с ума сошла?

— Да обычные люди они, я уже все узнала, — терпеливо сказала жена. — Это они страху нагоняют, чтобы дурни всякие их боялись. Мы им поможем, породнимся, а внуки наши князьями станут. А потом я всех, кто сейчас над моими дочерями потешается, лично под лед спущу.

— Хм-м,— подумал владыка. — В этом что-то есть. Но, ведь до чего хитрая сволочь. Как мальчишку меня провел… А как бойники узнают, куда им идти-то?

— Я на север младшего брата, Глума, на коне послала. Он им весточку и подаст.

— Так у твоего брата нет коня! — удивился владыка.

— Теперь уже есть, — сжала тонкие губы жена. — А как вернется, у него еще много чего будет. И ты ему это дашь, мой блудливый муженек.

1 Жупан — руководитель области в Аварском каганате, которая называлась жуп. Это слово и сейчас в Хорватии является титулом губернатора провинции (жупании). В венгерском языке трансформировалось в «ишпан» — граф. В польском, словацком и чешском — в «пан».

Глава 16

Арат стоял перед аварским тарханом, опустив глаза в пол. Тарханами называли сборщиков налогов в каганате авар. Он приехал со своим отрядом за данью, а значит, все, что пережили прошлой зимой, повторится снова. И так год за годом, когда авары уходят из своих продуваемых всеми ветрами паннонских степей в села данников мораван. Нет для людей его племени времени хуже, чем зима. И так голодно и тесно, так еще и авары выгоняют из своих домов мужиков и детей, оставляя лишь баб себе на потеху. Объедают селян, бьют нещадно и глумятся, если пьяные. Да, и если трезвые, глумятся тоже. Скучно им тут…

Тархан Хайду был воином знатного рода, о чем недвусмысленно говорил вытянутый, словно шишка, череп и узкие щели непривычных здесь раскосых глаз. Видимо, и его благородная мать напрямую происходила из степной элиты, пришедшей сюда из далеких степей на севере Китая. Она заботливо бинтовала голову новорожденного сына, чтобы его высокое происхождение никогда и ни у кого не вызвало бы сомнений. Одетый в кафтан из имперской парчи и сапоги тонкой кожи, он презрительно смотрел на крепкого мужчину, который покорно опустил глаза. Ничтожество, полукровка, который родился от аварского воина и местной бабы. Он, конечно, стоит в его глазах куда выше, чем простые мораване, но настоящим человеком от этого не стал. Так, половина человека. Великие каганы в бесконечной своей мудрости выращивают новое племя, которое должно будет верно служить им. Полукровки живут со словенами, но стоят выше их. Они скачут на конях и умеют биться, как воины, но настоящие авары их все равно презирают. Полукровки чужие для всех, и для рода отца, и для рода матери. А потому они стали идеальными слугами великих каганов, держа в узде бесчисленный словенский народ. Не ему же, благородному воину из племени хуни, считать коров и коз у этих земляных червей. Он должен прийти в городок, которых великие каганы повелели построить немало, и забрать там положенную дань. И он, тархан, будет видеть только согбенные спины этих людей, а не их глаза. Словене знают, что за дерзкий взгляд они своих глаз лишатся, а потому прячут их, скрывая бессильную злобу.