Дмитрий Чайка – Гнев Несущего бурю (страница 32)

Кноссо сошел на берег, пряча глаза от людей. Его никогда не видели таким. Господин наварх всегда одевался немыслимо пестро и был увешан золотом, словно египетская царица. А теперь он почти нищий. По босяцкой привычке Кноссо все, что имел, надевал на себя.

— Эй, ты! — махнул он мужичку, впряженному в оглобли чудной колесницы. В ней скамья сделана и плетеная из лозы крыша, чтобы седоку солнышко голову не напекло. Эта мода совсем недавно пошла, и называлась такая повозка «рикша». Что за рикша и почему именно рикша, никто не знал. Но сейчас столько новых слов каждый день появлялось, что никто и внимания на это не обратил. Вон, про котлеты тут тоже раньше не слышали, а теперь уплетают их за милую душу.

— В любое место города — обол, господин, — угодливо согнулся рикша, который скучал без седоков уже который час, переступая босыми ногами по раскаленной дороге. Не шла сегодня работа. Тем не менее, он особенно ни на что не рассчитывал, критически оценивая непрезентабельный вид будущего пассажира.

— К царской горе, к дому Кноссо, — махнул критянин, и возница широко раскрыл глаза. Узнал.

Кноссо, трясясь в легкой повозке, хмуро смотрел по сторонам. Город жил своей жизнью, словно и не произошло ничего. Плиты улицы Процессий бежали к порту каменной рекой, удлинившись за время отсутствия наварха на целую сотню шагов. Храм Великой матери обрастал стенами, а статуя богини, чье лицо показалось Кноссо смутно знакомым, проявлялось все четче из куска паросского мрамора, окруженного со всех сторон лесами.

— Чтоб ты провалился, сын пьяной шлюхи! — орал какой-то крепкий малый из местных, охаживая палкой тощего мужичка в набедренной повязке. — Кто так плиты кладет! Ровно класть надо! Понял, шакалий выкидыш? Грязь в работе противна Маат!

Каждое свое ругательство малый сопровождал сочным ударом, от которого нерадивый рабочий только повизгивал, но бежать или закрываться не смел, покорно подставляя спину.

— Понял? — ревел тот, что с палкой.

— Понял! Понял! Только не бейте, господин! — верещал бедолага, а когда его колотить перестали, несмело спросил.

— Простите, господин начальник работ! А Маат — это кто? Это бог такой?

— Я точно не знаю, — почесал тот могучий загривок. — Но этот Маат почему-то очень любит, чтобы плиты на дороге ровно лежали. Зачем ему это нужно, я тоже не знаю, но думаю, что это колдовство какое-то.

— А почему вы так думаете, господин? — жадно спросил рабочий.

— А по-другому и быть не может, — убежденно произнес начальник работ. — Ну какая разница, криво они лежат или ровно? Разве это важно? А вот то, что господин Анхер, когда твою работу увидит, с меня шкуру спустит, это важно! Он это называет потоком благостного вразумления. Я тебя только что вразумил. И если ты сейчас все не переделаешь, я тебя еще раз вразумлю. Да так, что ты у меня новую шкуру отращивать будешь. Чего рот раскрыл, тупой фенху? Плиты кривые видишь? Устремился!

Окончания этого разговора Кноссо не слышал, потому что он потонул в веселом гомоне толпы. Весело журчит вода неподалеку. Рядом колодец, и там клубится народ с кувшинами. Тут, под дорогой, проложена рукотворная река из глиняных труб. Во дворах господских домов есть свои колодцы. Соизволением государя такое самым близким разрешено. У Кноссо тоже свой колодец есть. Жена чуть в обморок не упала, когда такую роскошь увидела. Нищая ведь рыбачка с Крита, что с нее взять…

— Расплатиться бы, господин, — несмело намекнул рикша, видя, что к нужному месту они уже подъехали, а клиент всё сидит, уставившись в одну точку. Как будто окаменел.

— Деньги в доме, — ответил Кноссо очнувшись. — Никуда не уходи. Поедем в храм Наказующей.

— Не поеду я туда! — рикша испуганно схватился за амулет. — Дурное место, господин наварх. Не губите.

— Драхму дам, — небрежно бросил Кноссо. — Будешь ждать, пока я помолюсь, а потом назад отвезешь.

— Конечно, господин! — просиял возница. — К храму Наказующей! Мигом домчу!

Кноссо постучал в ворота, а когда старый слуга-критянин открыл ему, быстрой поступью вошел в дом. Визжащий комок, который оказался сворой его детей, облепил господина наварха, и он начал старательно доставать из него по очереди то какого-нибудь сына, то дочь, целуя свежие румяные щечки. В этом доме не бедствовали, и щечки его отпрыски наели всем на зависть.

— Вернулся, — жена, которая хоронила Кноссо каждый раз, когда он уходил в море, смотрела на него красными от слез глазами.

Ей лет тридцать. Она почти черная от солнца, которое палило ее много лет, и она родила восемь детей, из которых выжило пять. И даже то немыслимое богатство, что свалилось ей на голову, она воспринимала с большой осторожностью, не веря в происходящее до последней секунды.

— Терисса! — резко сказал Кноссо. — Новый хитон, сандалии, пояс, нож и все ценное, что есть в доме. Быстро!

— Всё? — схватилась та за пышную грудь. Терисса на сытной еде изрядно прибавила в нужных местах, что стоило ей повышенного внимания собственного мужа. Она и сейчас была на сносях.

— Все, что есть, — подтвердил Кноссо. — Еще наживем.

Терисса всхлипнула, но спорить не посмела. Муженек ее, хоть и оставался тощим как весло, руку имел тяжелую, нрав дурной, и два раза повторять не любил. Уже через пару минут Кноссо трясся в рикше, прижимая к себе пурпурный плащ, завязанный узлом. Тут украшения жены, драгоценный пояс, два серебряных кубка и золотой скарабей. До храма полчаса неспешной езды, и рикша, который в эту сторону бежал под гору, даже песенку какую-то напевал. У него имелся повод для радости: господин наварх заплатил вперед.

Тихий полумрак крошечного храма оглашала лишь песнь двух жриц. Одна старая, седая уже, с лицом, испещренным глубокими морщинами. Другая же — совсем юная девушка, мило угловатая, с непривычно светлыми волосами, струящимися по тонкой спине. Обе они стояли перед жуткой птицей, распушившей медные перья-кинжалы, и пели, подняв руки.

О Немезида, неотвратимая, таящая ненависть. Ты, что идёшь следом за дерзостью смертных, Око богов, всевидящее в сумраке. Ты — мера хранящая, взвешивающая души. Ты ночью крадёшься в черной тишине, Чтобы возложить тяжесть возмездия На тех, кто преступил границу дозволенного. Ты — меч правды, что без гнева карает, Ты — весы, что склоняются к равновесию. Немезида Мстительница, в чертогах справедливости, Тебе ведомо всё: и помыслы, и скрытые деяния. Ты мстишь за забытое, и за гордыню, и за хулу, Ты — судья с лицом ужаса, но с сердцем безупречным. Твои шаги звучат в зале времени, А имя твоё — молчаливый приговор. Владычица справедливости, дарующая покой. Ты та, кто приходит ночью, чтобы дать мщение. Не будь мне врагом, но научи гневу праведному. Даруй мне скромность, дабы не пасть в бездну Где возмездие — твой последний дар. Взываю к тебе с благоговением, Ночная, Справедливая, Тайная Хранительница: Оберегай меру, учи терпению, Пусть не познаю я твой гнев, но познаю твою мудрость.

Кноссо, которого в дрожь бросало и от гимна, и от созерцания самой богини, покорно ждал своей очереди. В этот храм приходили нечасто, только тогда, когда чаша терпения переполнялась, и человек просил у высших сил справедливой мести. Или когда он хотел вершить справедливость сам. Жрицы ушли в темноту храма, а Кноссо впился жадным взглядом в лазурную синеву глаз. Он жарко шептал.

— Мести прошу, Богиня! Не дай погибнуть на этом пути, иначе жизнь моя закончена будет позором. У меня много всего с собой, но я тебе пока ничего не дам. Прости, госпожа. Не могу! Надо нашего царя выкупить. Если на слово поверишь, то знай, я тебе небывалую жертву принесу. Такую, какой у тебя еще не было. Только дай удачи на этом пути, и в огне перед тобой сгорит десять сердец моих врагов. Я своей рукой убью их и возьму их жен на глазах у воинов… Проклятье! Не могу! Клятву же государь дал! Господин мой в яме сидит, пока я по земле хожу. Я ведь на меч готов броситься от стыда! Вразуми, Приходящая ночью, как мне свершить свою месть! Я буду ждать.

Он резко развернулся и сел в рикшу, чувствуя затылком заинтересованный взгляд богини. Она точно услышала его. Пора во дворец…

Заседание Царского совета шло теперь часто и занимало большую часть дня. Кноссо этого не знал, а потому был немало удивлен тому, что все люди, которых он искал, собрались в одном месте.

Ванасса, одетая непривычно просто, великая жрица Кассандра, легат Абарис, диойкет Акамант и казначей, имени которого Кноссо еще не знал. Его совсем недавно назначили, из простых писцов поднялся. Купец Рапану, на котором лица нет, отводит глаза в сторону. Дерьмово ему, это Кноссо сразу заметил. А еще в уголке скромнейше сидит госпожа Феано, от вида которой Кноссо словно молния от макушки до пят пробила. И не от того, что баба она красивая, а от того, что понял он, чье лицо египтянин Анхер в мраморе высекает.

— Простите, госпожа, — склонился Кноссо перед царицей, — не уберегли мы господина нашего. Примите мой дар. Пусть в счет выкупа пойдет. Мало здесь, я остального лишился в плену. Простите еще раз.

И он положил на стол бесценный плащ, связанный в узел, словно это была простая тряпка. Золото и серебро звякнуло глухо, нарушив тишину покоев царя.

— Видишь, сынок, — улыбнулась бледными губами Креуса сидящему рядом наследнику. — Очень легко понять, кто верный слуга твоему отцу, а кто только притворяется таковым. У нас нет денег, чтобы внести выкуп, а господин наварх последнее принес. Алчные сидонцы не дали нам ничего, даже под двойную лихву. Они не скрывают того, что теперь нам враги. Уже и на наших купцов нападают. Корабль из Пилоса ограбили…