Дмитрий Чайка – Гнев Несущего бурю (страница 31)
Рапану сошел на причал, ревниво отметив деловитую суету конкурирующего порта. Вокруг него разливалось людское море, где все куда-то торопились, все что-то кому-то хотели продать, и где все призывали богов, доказывая, что дают лучшую цену. Огромный базар, раскинувшийся между гаванью и предместьями города, не умолкал ни на мгновение. Рапану шел именно сюда, чтобы встретиться с одним из компаньонов отца, отношения с которыми остались если не дружескими, то хотя бы деловыми. О дружбе сейчас приходится забыть. Ушлых тамкаров царя Энея ненавидят во всех торговых городах египетского Ханаана, от Библа и до самой Газы.
Рапану ловко уворачивался от тех, кто тащил его за руку в лавку с коврами, с украшениями или цветными тканями. В другое время он обязательно провел бы тут час-другой, азартно торгуясь за какую-нибудь мелочь. И обязательно купил бы ее, одержав победу над обижено сопящим купцом. Но только не сегодня…
— Мне сюда! — буркнул Рапану и приказал слуге, который нес тяжелую суму и что-то массивное, укутанное в полотно, из-под которого раздавалось обеспокоенное курлыканье. — Тут стой!
Он решительно вошел под сень лавки, заваленной всем подряд. От бронзовых мечей и египетских амулетов до грубых хитонов, сложенных в аккуратную стопку. Их хорошо берут. Купил какой-нибудь матрос обычный прямоугольник, сотканный из овечьей шерсти, просунул голову в дыру, подпоясался веревкой и пошел своей дорогой.
— Почтенный Магон! Да благословит Баал-Цафон твою торговлю! Пусть он даст ветер в твои паруса!
Рапану изобразил почтительный поклон равного, прижав руку к сердцу и растянув губы в улыбке, которая должна была означать дружелюбие. Кажущаяся простота лавки не могла обмануть знающего человека. Хоть здесь обычные стены из глиняного кирпича с соломой и грубо сколоченный стол, но хозяин всего этого был очень, очень богат. Богат и умен, раз не выставлял свое богатство напоказ. Опасно это в том мире, где люди без пощады режут друг друга за добрый лужок с крошечным ручейком.
— Почтенный Рапану? — поднял брови купец, немало удивленный этим визитом. — Благослови тебя Баал-Малаге, Господин гавани. Пусть он услышит голос твой. Что привело тебя в наши земли? Я слышал, ты стал так велик, что теперь старые друзья для тебя — пыль под ногами.
— На меня наговаривают, почтенный Магон, — вежливо ответил Рапану, благодарно кивнув. Ему предложили сесть, и он упал в простое кресло с гнутой спинкой. — Я помню всех, кто остался верным другом моему отцу и не пытался присвоить его имущество. Почтенный Уртену погиб в бою, защищая свой город, и его память священна для меня. Хотя… ты мудр, почтенный Магон. Мой отец всегда говорил, что когда человек богатеет, с ним приходится знакомиться заново.
Безмолвный слуга поставил на стол кувшин и хлеб, а почтенные купцы похихикали в завитые бороды, добрым словом поминая остроумие покойного тамкара. Он пару раз облапошил самого Магона, чем вселил в того немалое уважение. Потом, когда чаша вина была осушена, а свежая лепешка съедена, Магон вопросительно уставился на Рапану, намекая, что неплохо бы перейти к делу. На столе сидонского торговца стоят песочные часы, завораживая собеседников неумолимым ходом времени. Ведь время — деньги. Тут этот постулат приняли очень быстро.
— У меня намечается большое дело, почтенный Магон, — начал Рапану, тщательно подбирая слова. — Очень большое. Настолько, что одному мне никак не справиться. Хотел занять денег.
— Что за дело и сколько ты хочешь? — заинтересованно посмотрел на него купец.
— Мне нужно три таланта золота сроком на год, — твердо ответил Рапану, а его собеседник в изумлении откинулся на спинку кресла, сверля гостя недоверчивым взглядом.
— И впрямь, большое у тебя дело, — вымолвил он наконец. — И куда же ты хочешь вложить такую прорву золота? Ты решил скупить все, что есть на Великом море? Или поехать в Вавилон, где золото в цене?
— Я предпочел бы не раскрывать тебе своих тайн, почтенный, — сухо ответил Рапану. — Это купеческие дела, они не терпят пустой болтовни.
— Тогда я не стану продолжать этот разговор, — процедил сидонянин. — Сумма чудовищная. Нельзя давать ее без гарантий возврата.
— Казна Энгоми даст за меня поручительство, — ответил Рапану поморщившись. Он не хотел этого говорить, но на глупость собеседника не рассчитывал. Он бы и сам не дал такой займ, если бы пришли к нему.
— Казна Энгоми, значит, — лицо купца осветила людоедская улыбочка. — Я, кажется, знаю, что за дело ты затеял, почтенный Рапану.
— Знать и догадываться — разные вещи, — все так же сухо произнес Рапану. — Деньги нужны мне, чтобы вести дела. И я готов обсудить условия. Могу предложить треть в виде лихвы. Для начала…
— Хорошо, что ты пришел именно ко мне, — сидонянин, улыбка которого потухла, в растерянности крутил в руках потертый абак[23] с костяшками из клыков водяного быка. — Ты не понимаешь, почтенный Рапану, что сейчас происходит. Родосцы и лукканцы хвалятся в каждом порту, что пленили самого царя Энея. Говорят, он сидит в яме как беглый раб. И что он дал такую клятву, что ничего не сможет сделать своим обидчикам. Твоего царя больше не боятся, Рапану, он показал свою слабость. Восточный берег бурлит, как котел. Люди только и обсуждают новости с севера. Многие благодарственные жертвы в храмы понесли. Молятся, чтобы подох твой царь в той яме. Я говорю с тобой только потому, что наши отцы, деды и прадеды вели общие дела и были гостеприимцами. Более того скажу, если узнают, что я веду с тобой этот разговор, мне не поздоровится. Уходи. Тебе никто ничего не даст ни в Сидоне, ни в Библе, ни в Тире. Твоего царя ненавидят. Никто не хочет его освобождения.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, почтенный, — с каменным лицом ответил Рапану. — Я всего лишь купец, пусть и приближенный к государю. Выкупом занимается царица и диойкет, меня это не касается.
— Я по-прежнему твой гостеприимец, почтенный Рапану, — мягко ответил сидонянин. — Но я клянусь тебе, что все сказанное мной — правда. Побыстрей покинь Сидон, пока весть о твоем прибытии не попала на царскую гору. А она попадет туда сразу же, как только ты переступишь порог этого дома. Я сам отнесу ее, скажу, что ты предлагал мне медь, но мы не сошлись в цене. Запомнил? Медь! Это все, что я могу для тебя сделать.
— Я понял тебя, — Рапану встал и коротко поклонился. — Преуспевай в своих путях, почтенный Магон!
— Да не оставит тебя милость богов, почтенный Рапану!
— Сделай мне последнее одолжение, — Рапану хлопнул в ладоши, а когда с улицы вошел слуга, поставил на стол клетку с голубем и тяжелую суму, глухо звякнувшую обожженной глиной. — Передай послание своему царю, почтенный Магон. Ты найдешь в сумке табличку и для себя. Сделай в точности, как там написано, и выпусти голубя. И тогда твой корабль, который по странному недоразумению не может выйти из порта Энгоми, попадет домой целым и невредимым. Я лично займусь этим.
Пока отцовский компаньон наливался дурной кровью и копил ругательства, Рапану спешно выскочил из лавки и зашагал в сторону своего корабля.
— Не хотите давать денег, сволочи, тем хуже для вас, — ворчал Рапану, затылком чувствуя недоброжелательные взгляды. — Значит, работаем по плану Б. Дело сделано! Теперь надо бежать из этого проклятого города!
Ему, конечно, казалось, что на него все смотрят, но отплыть стоило немедленно. Если уже самого царя Энея здесь не боятся, то и он сам может оказаться в яме. Почтенный Рапану оттоптал немало ног в борьбе за рынок Египта.
В то же самое время.
Крепкие путы священной клятвы не давали Кноссо разгуляться. Клятва и отсутствие оружия. Он остался в одной набедренной повязке, как и все тут. Ножи, копья, кольца и даже ожерелья кентархов, обозначающие их ранг, — все было снято жадными до добычи врагами. Даже тот самый браслет, что царь Эней подарил счастливчику Диоклу, отобрали. Вот потому-то критянин, не имея возможности выпустить кишки этой помеси осла, свиньи и собаки, только мечтал об этом, лежа на песчаном берегу и любуясь на море. Никто из его людей даже не думал бежать или бунтовать. Зачем? Их кормили, их поселили в дома горожан, которых для этого выгнали пинками. Их даже пальцем не трогали. Пираты свято блюли свои клятвы. Ровно до того самого дня, как три кипрских гиппогога привезли выкуп.
— Ну что, бывайте, парни! — ласково оскалился Кноссо, когда вступил на борт корабля. Это он сказал лукканцам, которые сверлили его ненавидящими взглядами. Если бы взгляды могли жечь, Кноссо уже превратился бы в уголек.
— Свидимся еще, — пообещали они.
— Да уж, не сомневайтесь, — оскал Кноссо превратился в маску свирепой ярости. — Великое море — оно ведь не так уж и велико, если подумать. Ждите в гости, овцелюбы. Дядя Кноссо придет за своим. Вы забрали мое ожерелье, а я сделаю себе новое из ваших глаз. Пусть Морской бог будет мне свидетелем. Он получит от меня невиданную жертву.
— Хепа! — с надеждой посмотрел на вожака стражник. — Договор ведь исполнен. Я могу ему сердце вырезать?
— Не можешь, — мрачно ответил Хепа, сплюнув сквозь дырку в зубах. — До самого Энгоми клятва действует. Пусть мелет языком, сволочь проклятая. Он все равно покойник.
На этой счастливой ноте три с лишним сотни человек отплыли домой, сгорая от стыда за все, что произошло. Их царь сидит в яме, а они получили свободу. Позор немыслимый. И всю дорогу до Энгоми пламя в сердцах разгоралось все сильнее с каждым днем, благо добрались они непривычно быстро. Парни просто умирали на веслах, словно стараясь расплескать предавшие их волны.