Дмитрий Чайка – Гибель старых богов (страница 33)

Вскоре, отослав гонца к персидскому царю, Хумбан-Ундаш осматривал лагерь. Было брошено все, кроме оружия и еды, и абсолютно все было приведено в полную негодность или сожжено. В центре лагеря стоял изрезанный в лоскуты шатер великого царя, в котором стоял нетронутый стол. На столе лежала глиняная табличка с клинописной надписью:

— «Мы непременно сразимся, но тогда, когда моему величию это будет угодно», — прочитал ташлишу, — вот сволочь! Его там ждут, чтобы в правильном сражении расколотить, а он сбежал, как последний трус! Или не трус вовсе? Может, наоборот, храбрец, раз смог царской честью поступиться и воинов спасти?

Через час в шатре персидского царя Хумбан-Ундаш докладывал правителям о произошедшем конфузе. Царь, его брат и Пророк хмуро слушали, не перебивая.

— Величайшие, вчера ночью ассирийцы ушли. Отсюда до левого берега Тигра двадцать фарсангов, поэтому, я думаю, он уже на подходе к своим землям. Для них сделать два сдвоенных перехода подряд — не слишком большая проблема. Колесницы навряд ли пройдут такое расстояние, думаю, воины их бросят по дороге, обрежут упряжь, и домчат до основной армии верхами. Их там по двое и было, без щитоносцев бились.

— Не попался Синаххериб, — задумчиво сказал Пророк, — а мы рассчитывали, что он за свою честь до конца сражаться будет. Не стал, решил армию сохранить. Догонять будем?

— Не догоним. Он уже к вечеру через Тигр переправится и в крепостях засядет. Мы его год оттуда выковыривать будем, да еще при переправе воинов положим, — сказал Ахемен, вертя в руках табличку с ответом царя. Читать великий царь пока не научился.

— Он тут всю жизнь стоять не будет, — буркнул Камбис, — когда-нибудь да уйдет.

— Да и мы тут всю жизнь стоять не будем, брат, — раздраженно сказал царь, — у меня казна уже дно показала. Ты забыл, сколько воинов кормить надо?

— На север пойдем, брат, — сказал Пророк, — все левобережье Тигра заберем. Провинции Замуа и Аррапха киммерийцы себе оттяпали, а все, что южнее, включая Эллипи, мы возьмем. Соваться в Междуречье совсем не хочется. У Синаххериба больше сорока тысяч войска, да его сын из Вавилона еще столько же приведет. Из Ассирии тысяч двадцать воинов могут подойти. Мы там три четверти армии оставим, а потом на стены Вавилона снизу вверх любоваться будем. Я там был, брат, их приступом не взять. На кой демон такая победа, когда нас голыми руками взять можно будет. У нас под носом беззащитные провинции Дер, Гамбулу, Намр, Парсуа и Хархар. Ты понимаешь, что мы чуть не вдвое больше земель возьмем, чем у нас сейчас есть? И нам надо там свою власть укрепить. Гордыня- великий грех, брат.

Макс беззастенчиво пользовался наработками авторов древних священных текстов, ибо они тут еще и не родились даже, а потому претензий предъявить не могли. Военачальники задумались. С одной стороны, было бы почетно в правильном строю ассирийского царя разбить, да только кто потом их самих от урартов, скифов и мидян спасет, если своя армия полегла? Да и киммерийцы забудут про клятвы, и тоже на раздел ослабевшей страны придут.

— Не полезем мы туда. Ты прав, брат. Только воинов погубим. Мы из Тарьяны второй Адамдун сделаем, потому что первый нам уже ни к чему. Да, сатрап? — пристально посмотрел на Хумбан-Ундаша царь.

— Да, величайший, — склонил тот голову. — Сузы вас ждут. А в Адамдуне очень удобно караванам останавливаться, которые в Сузиану и Вавилонию идут. Уж больно место удачное, и вода есть.

Через неделю. Город Лагаш. Провинция Урук. Ассирия.

Великий Царь Синаххериб смотрел на суету военного лагеря, разбитого на правом берегу Тигра. Он сделал нелегкий выбор — потерял честь, но спас армию от неминуемого разгрома. В том, что его войско было бы разбито, ни у него, ни у его военачальников сомнений не было никаких. Голодные воины, голодные кони у колесничих, без кавалерии против сытого, умелого и многочисленного врага. Шансов никаких. И он понимал, что как только весть о поражении достигла бы Вавилона, остатки армии встретили бы ненавистные халдеи, предавшие в очередной раз своего повелителя. Назад они уходили ночью, за два дня пройдя от лагеря до прибрежных городов, где взяли провиант, а потом переправились через Тигр. Из колесниц не дошла ни одна, легкие конструкции не были рассчитаны на бешеную гонку по каменистой степи, а потому у Великого Царя осталась только пехота. Он уже послал в Вавилон гонца, чтобы старший сын Ашшур-Надин-Шуми собирал воинов, но в то, что персы перейдут Тигр, он не верил, слишком рискованно для них это было. О его неудаче в Эламе скоро станет известно всему обитаемому миру, и снова зашевелятся его враги, проверяя на прочность сшитую из лоскутов империю. А пока персы поглотят Элам, ведь только слепой и глухой не знал, что там творится. Они опустошат провинции Ассирии западнее Эллипи, а вероятнее всего, захватят все земли по левому берегу Тигра. И он, царь четырех сторон света, никак не сможет этому помешать, потому что должен удержать сердце своего государства- плодородные равнины Шумера, Вавилонию и Ассирию. Если снова не взбунтуется финикийский Сидон и Иудея, то он за пару лет восстановит утраченное войско, наймет западных киммерийцев и скифов, и опустошит Элам так, что там даже суслики в степи не посмеют выглядывать из своих нор. И да, что-то надо делать с Аррапхой и Замуа, где уже хозяйничала восточная ветвь народа гамирр, которая до этого исправно поставляла ему наемную конницу.

Двумя неделями позже. Город Сузы. Вторая сатрапия Персидского Царства.

Трясущийся Нарам-Суэн смотрел на своего нового повелителя и ждал приговора. То, что его просто не придушили по-тихому, удивило безмерно и давало робкую надежду, что жизнь ему все-таки оставят. Могучий перс с бычьей шеей смотрел на него в упор, с трудом скрывая брезгливость. Царь многозначительно молчал, а говорил вместо него мужчина лет тридцати с ярко-голубыми глазами и волосами невиданного тут белого цвета. Это и был тот жуткий пророк нового бога, которого Нарам-Суэн видел в кошмарных снах. Ведь это его воля превратила глухое захолустье в сильнейшую державу, и обрушила незыблемую доселе власть старых богов. Он злой демон, не под силу человеку такое совершить. И бывший царь гладил зажатый в руке амулет от сглаза, подаренный матерью еще в детстве.

— Мы предлагаем сделку, — услышал Нарам-Суэн, — мы оставляем тебе жизнь, поместье в Сузиане, все твое имущество и рабов. Будешь до конца жизни получать содержание, достаточное, чтобы жить так, как живешь сейчас. Но за это ты в присутствии горожан Суз вручишь власть великому царю Аншана и Персии. В том, что тебе ничего не грозит, и я, и великий царь поклянемся священным огнем. Я тебе больше скажу, твои дочери, когда войдут в брачный возраст, получат достойную партию из персидских князей, и соответствующее приданное. Сыновья, если ты захочешь, получат воинское воспитание и жен из знатнейших семей. Твой род не угаснет, царь, наоборот, он будет жить в веках.

— Согласен, — не раздумывая сказал уже официально бывший царь, — назначайте церемонию. Повелитель! — он склонился перед Ахеменом, — я могу удалиться в свои покои? — и, получив согласие, попятился в дверь. Он услышал главное, его не убьют и позволят вести тот приятный образ жизни, который ему всегда так нравился. Все остальное его интересовало мало. Да они и так за него правили, воевали, а тут еще его дочерей замуж выдадут. Счастье, да и только.

— Ты уверен, что его нужно было оставить в живых? — поинтересовался Ахемен.

— Да, брат. Он полное ничтожество и сам по себе не опасен. И если он официально отречется от власти в твою пользу, то ты станешь законным царем в глазах всего мира. А убить его мы всегда успеем.

— Тогда согласен, — сказал повеселевший царь, — не будем затягивать с церемонией, нам еще в поход идти.

Уже через неделю на деревянном возвышении, укрытым коврами, бывший Царь Нарам-Суэн, первый этим именем, в присутствии ошеломленных горожан снял с себя царскую тиару, золотое ожерелье, переходящее от царя к царю уже тысячи лет и склонился перед новым повелителем. Толпа ахнула, не веря своим глазам, но видно на то была воля нового бога, уже прочно обосновавшегося в столице. Стоящий рядом с великим царем Пророк в белоснежной тоге и высокой золоченой шапке, вызывал у людей священный ужас. Тот, с кем говорил сам бог, был перед ними во плоти, не каждый день такое увидишь. Стоявший в стороне сиятельный Хутран, прибывший из Аншана, вызывал просто ужас, потому что он уже начал наводить порядок в будущей столице царства, куда перебрался, предчувствуя большой объем работы. Тысячник Шума, которым в Сузах пугали непослушных детей, стоял сзади и довольно скалился. Ему, рисковавшему шкурой тридцать пять лет, надоели до блевотины хилые толстозадые царьки. Он, Шума, с удовольствием повоюет рядом с такими парнями, как Ахемен и Камбис. Вот уж вояки, так вояки. Он страшно жалел, что не слышал своими ушами, как его непосредственный начальник крыл по чем зря повелителя Ассирии, получая его слова в пересказе, который народная молва уже начала творчески перерабатывала и дополняла, превратив в фольклор. Эти слова уже перешагнули Тигр, разносясь по Ойкумене, и вызывали трусливые ухмылки у тех, кто еще недавно обильно потел при одном упоминании имени Синаххериба. И это для ассирийского царя было страшнее всего. Ведь как можно бояться того, кто смешон?