Дмитрий Чайка – Гибель старых богов (страница 32)

Синаххериб прекрасно понимал, что происходит, как понимал и то, что время работает против него. Насыпь увеличивалась в размерах каждую минуту, но еще пройдут долгие недели, прежде чем будет принесен необходимый объем грунта, и начнет передвигаться в сторону крепостных стен. А последняя неделя будет самой тяжелой, потому что все эти работы будут идти под ливнем эламских стрел. Подкоп, как правило, делался еще дольше. Бить каменистую почву было непросто, как непросто было достать хорошее дерево для крепежа на этой степной равнине.

На рассвете следующего дня пять тысяч конницы ушли на запад, в сторону городов Двуречья. Армию нужно было кормить, и это понимал последний мальчишка-пращник, который видел, с какой скоростью уменьшается количество мешков с зерном, и с какими виноватыми лицами возвращались фуражиры, потеряв половину своих товарищей за один рейд. И каждый день, измученные непосильной работой, отсутствием сна и скудным питанием, воины с лагерного вала смотрели на закат, в надежде первыми увидеть тучи пыли от приближающихся повозок с ячменем. Солдаты не роптали, потому что сам Великий Царь стал принимать пищу на улице, и демонстративно, с золотой посуды, ел разваренную жидкую кашу из полбы, как простой пехотинец.

Наконец, на седьмой день, самый глазастый углядел обоз из десятка под завязку груженых телег, закрытых кожами и тканью от солнца и ветра. Сопровождения рядом не было, что сильно удивило воинов, но не было и врагов. А потому уже через пять минут весь лагерь орал от восторга, передавая друг другу радостную весть. Рогатки на въезде в лагерь были отодвинуты, и телеги заехали внутрь. В глаза бросилась мертвенная бледность возниц, которые повалились в ноги с криками о пощаде. Ничего не понимающие воины раскрыли груз и застыли в ужасе. Все десять телег были забиты отрезанными головами. Каждый воин в этот момент осознал, что еды не будет, потому что только что вся кавалерия ассирийского войска вернулась назад в лагерь. И только в последней телеге лежал связанный по рукам и ногам воин, который почти тронулся умом, проехав целый день на жаре вместе с отрезанными головами своих товарищей.

Великий царь, сильно похудевший и с заострившимися чертами лица, смотрел на погибшую гордость своего войска, и не верил своим глазам. Он давно догадался, что снова попал в изощренную ловушку, как последний простак, но возможности выйти из нее, не потеряв честь, а вслед за этим и саму жизнь, он не видел. Ему нужна была выигранная битва. Выигранная даже ценой половины войска. Солдат еще нарожают, а блеск царского имени потускнеть не должен. Иначе все покоренные царьки и князьки поднимут голову, и заполыхает вся, с таким трудом собранная, империя, от Египта до Мидянских гор. И первым, кто возмутится, будет ненавистный Вавилон, который не упустит возможности вновь воткнуть нож в спину. Все эти мысли промелькнули в голове царя за секунду, и по едва заметному движению брови связанного конника освободили и отвели в царский шатер.

Заикающийся воин, в которого влили ведро воды и кувшин вина, рассказал то, что многоопытные военачальники и так поняли. В дне пути от лагеря их нагнала конница персов и начала обстреливать из луков. Ассирийцы дали бой, и персы, приняв его для вида, начали отступать. Конница великого царя с гиканьем бросилась добивать врага, и вышла лоб в лоб на пять тысяч закованных в бронзу катафрактов, которые разметали ассирийцев, переколов их длинными копьями. Лучники-персы, вместо того, чтобы разбегаться, взяли их в кольцо, и перестреляли уцелевших из луков. В голой степи не ушел никто. Тройное превосходство в силах не оставило ассирийцам ни малейшего шанса. Уже после боя, воин, получивший по голове скользящий удар палицей, привлек внимание рослого перса в роскошном доспехе и высоком бронзовом шлеме, который приказал оставить ему жизнь и погрузить связанным в телегу. Потом подогнали отбитый накануне обоз, который сопровождали перепуганные крестьяне из Лагаша, и закидали повозки отрезанными головами, приказав везти груз в ассирийский лагерь.

— Перед рассветом будет штурм, — сказал Великий Царь, — и рабсаки склонили головы, понимая, что это их единственный вывод. Если не взять город сейчас, пока еще есть силы, то потом, когда будут съедены кони, которых запрягали в боевые колесницы, элиту их войска, то о военной славе Ассирии придется забыть очень и очень надолго.

В тот же день. Тарьяна.

Хумбан-Ундаш вертел в руках небольшой кусочек кожи, снятый с ноги почтового голубя, и улыбался во весь рот. На том были нарисованы две перекрещенные стрелы, что означало победу. Конница ассирийцев была уничтожена, а значит, ни одного обоза с зерном в лагерь больше не попадет. Теперь северянам остается либо идти на штурм, либо отступить, ну, или тихо доесть коней, потом друг друга и покорно скончаться под стенами города. Подвести насыпь ассирийцы не успевали, а если и подвели бы, то пробраться на стены под огненными струями нелегкая задача. А на стенах их встретит сытая армия в тридцать тысяч бойцов, которые, в отличие от ассирийцев, хорошо спали, не получая по ночам стрелы из-за лагерного вала от сотни-другой персидских всадников.

— Спать в доспехах, караулы утроить. В каждом карауле — десятник. Каждую ночь на стенах два сотника по четыре часа, которые обходят караулы, не опуская задницу. Кто в карауле заснет или задумается, лично сброшу со стены. Вопросы?

Бородатые ветераны, командовавшие тысячами, понятливо мотнули головами, и пошли в предельно доступной форме доносить вводные сотникам. Никто не верил, что потеряв конницу, ассирийские военачальники отступят, подвергаясь опасности встретить врага на марше. Чушь. Будет штурм, и будет очень скоро.

Ожидания оправдались, и за час до рассвета, когда сон так сладок, ассирийская армия выползла из лагеря длинными змеями, которые поползли в сторону стен. Караульные на башнях заорали, как резаные, увидев мельтешение в темноте, и тысячи спавших вполглаза эламских лучников заняли свои места, и стали натягивать новую тетиву. Пращники запустили со стен гранаты, и те, забрызгав сухую траву, после залпа горящих стрел осветили волны солдат, которые вот-вот должны были докатиться до стен. Ассирийцы, поняв, что замечены, заорали, и бросились на приступ, подкатывая последнюю уцелевшую осадную башню и тараны. Ливнем стрел передние ряды выкосило, как траву, а щитоносцы, остановившись, дали возможность лучникам открыть огонь. Засвистели ответные стрелы, и на стенах Тарьяны появились раненые и убитые, которые тут же замещались новыми бойцами. Первый ряд с лестницами уже подбежал к стене шагов на тридцать, как огненная струя, прошедшая ленивой дугой, опалила волосы и лица десятка бойцов. Заорав от ужаса и безумной боли, те упали на землю, стараясь сбить пламя. Горящие густые бороды пылали, превращая лица в уродливую маску с вытекшими от безумного жара глазами. Их товарищи, заорав еще громче, поставили лестницы на стены и полезли, перехватывая поудобнее короткие мечи. Лестницы играючи отталкивали от стен длинными шестами, бойцов расстреливали сбоку из бойниц квадратных башен, а тараны поливали струями огня, заживо похоронив боевые расчеты под пылающей деревянной крышей. Если бы в Тарьяне сидело пять тысяч, то город был бы взят, так ожесточенно дрались лучшие солдаты того времени. Но в проклятом городе было тридцать тысяч эламских лучников, которые десятками поколений постигали свое ремесло. Три тысячи бойцов осталось под стенами, еще столько же было ранено и не могло биться, а потому, когда дважды прозвучал сигнал рога, ассирийцы отхлынули в лагерь, полностью растеряв боевой дух. Призрак поражения витал над войском, подтачивая его изнутри, и наутро Синаххериб, с яростью обреченного, погнал воинов делать насыпь и бить подземный ход, чтобы не дать трусливым мыслям завладеть душами воинов.

Наутро к лагерю подскакал перс на жеребце с лоснящимися боками и махнул ветками засуетившимся караульным.

— Послание для царя.

— Давай! — сказали ассирийцы.

Перс передал глиняную табличку и ускакал со скоростью ветра.

Великий царь четырех сторон света держал в руке кусок обожженной глины, на котором было написано:

«Один фарсанг на север. Приди и сразись со мной»

Глава 21, где великий царь Синаххериб смог удивить

Тарьяна. Элам. На следующий день после описанных событий.

Хумбан-Ундаш смотрел на расположенный в тысяче шагов от стен лагерь ассирийцев, где было непривычно тихо. Да, все так же на валу стояли часовые, меняясь по часам, но тишина была странной. Даже на насыпи суетилось человек сто, не больше, и то как-то замедленно, с ленцой.

— Наверное, выспаться воинам дали после ночного боя, — усмехнулся ташлишу, — в лагере жратвы на пару дней, силенки-то на исходе.

Но ситуация не изменилась и на следующее утро, и тогда Хумбан-Ундаш забеспокоился по-настоящему.

— Быть не может, он сбежал, что ли? — И военачальник ударил в сердцах по кирпичной стене. В крепости была от силы сотня конных, и ее то и вывели из ворот, чтобы провести разведку. Ассирийцы загомонили, побросав все дела, и через пару минут из лагеря одна за одной стали выкатываться боевые колесницы, укомплектованные колесничим и лучником. Щитоносцев, что странно, на них не было. Завязался скоротечный бой, в котором три сотни колесниц разогнали сотню конных персов, которые были прижаты к стенам и расстреливались бешеной каруселью. Из ворот города повалили воины, которые стали выстраиваться в боевые порядки, потеряв на это четверть часа. Пока воины суетились, виртуозно управляющие конями знатнейшие воины Ассирии, прошли на расстоянии выстрела, и дали несколько залпов по бездоспешной эламской пехоте. Как только защитники крепости выстроились и начали отвечать, колесничие, издевательски помахав рукой, умчали на запад, поднимая тучи пыли.