Дмитрий Чайка – Аптекарь (страница 28)

Теперь глаза. Они хранятся в стеклянной банке с глицерином и кровью самой цапли. Я вылавливаю их костяным пинцетом. Два шара, мутно-желтые, с вертикальными зрачками, которые до сих пор сужаются на свету. Эта тварь мертва, а ее глаза все еще живы. Я опускаю их в ступку из черного агата. Один удар пестиком, и они лопаются, как переспелые ягоды, разбрызгивая студенистую влагу. Я растираю их до состояния пасты. Терпкий, сладковатый запах заполняет ноздри. В лаборатории появился аромат леса. Это значит, что я все делаю правильно.

Следующим идет толченый бобровый зуб. В моей каменной ступке, отдельной для минералов, я превращаю его в мельчайшую пыль. Она пахнет болотом и мускусом. Я проверяю его между пальцами и не чувствую крупинок. Годится.

Сердце курвобобра. Эта тварь, которую создала сама природа в минуту дурного настроения. На вид — безобидная зверушка, только уж очень крупная, а нрав, как у взбесившегося ротвейлера. Сердце у него размером с мой кулак, темно-красное, с тремя камерами вместо четырех. Оно все еще бьется. Слабые, очень редкие толчки передаются в мои пальцы. Я кладу его на деревянную дощечку и разрезаю вдоль. Внутри не кровь. Внутри — какая-то тягучая черная смола, которая пахнет горечью и железом. Я выскабливаю ее серебряной ложечкой. Это металл благородный, он не вступает в спор с такой мерзостью, и я добавляю смолу к печени цапли.

Теперь в ступке собралось многое. Печень, глаза, сердечная смола. Я растираю все это в единую массу. Пестик ходит по кругу, медленно и равномерно. Сто восемь раз по солнцу. Сто восемь раз против солнца. Масса темнеет, густеет, начинает тускло поблескивать, став похожа на гудрон. Я подглядываю в книгу, переливая смесь в стеклянную колбу, и ставлю всё на водяную баню. Пусть ждет своего часа.

Сушеная селезенка хтонолося. Это самое ценное в моем наборе. Хтонолося пойди еще возьми. Тварь эта сильная и свирепая. Я беру щепотку порошка, не больше, чем поместится на кончике ножа, и бросаю в ступку. Растираю легко, почти не нажимая. Порошок получается летучим, он поднимается в воздух серебристым облаком, и мне кажется, что в этом облаке я вижу лица тех, кто не вернулся из леса. Тех, кого хтонолось съел давным-давно.

— Да ну, на хер! — я потряс головой, отгоняя жуткое видение. — Глючить уже начинает! Ну да ничего, совсем немного осталось.

Теперь основа в реторте нагрелась до нужной температуры. Алкагест и эфир волчьего корня, наконец, смешались, став единой прозрачной жидкостью, которая мерцает на дне, как расплавленный лунный свет. Я подключаю змеевик, проверяю все соединения. Капля за каплей дистиллят начинает стекать в приемную колбу.

Пока он идет, я занимаюсь последним. Яйцо огненного зимородка. Оно лежит передо мной в гнезде из ваты. Яйцо это размером с голубиное, но цветом оно, как кусочек багрового заката, который кто-то забыл в лаборатории. Оранжевое, с красными прожилками, яйцо излучает тепло даже на расстоянии. Я беру его в руки, и тепло разливается по пальцам, по запястьям, поднимается выше, к груди. Я должен разбить его в самый последний момент. Когда дистиллят будет готов, когда смесь на водяной бане дозреет до нужной кондиции, я разобью яйцо и волью его содержимое в общую чашу. Не раньше и не позже.

— Ну, господи, благослови, — говорю я, водя пальцем по строкам потрепанного раритета, купленного за сумму в половину моей зарплаты.

Дистиллят медленно течет из носика змеевика. Капля. Еще капля. Я считаю. Семь капель пустые, это обычная вода. Восьмая это именно то, что нужно. Она не прозрачна, как первые. Она молочного цвета, густая, и в ней плавают крошечные искры, будто кто-то разбил бриллиант и бросил осколки в колбу. Снова семь капель пропускаю и ловлю восьмую. А потом еще раз, и еще.

Я отключаю змеевик. Приемная колба тяжела в руке, намного тяжелее, чем должна быть. На водяной бане зреет смесь: печень, глаза, сердце курвобобра, селезенка хтонолося. Смесь нагрелась и набухла. Масса стала текучей, как мед, и пахнет теперь не болотом и не железом, а чем-то сладким и тошнотворным одновременно. Я выливаю дистиллят в эту колбу.

Жидкость шипит, мечется, пытается вырваться из стеклянных стенок. Цвет меняется от молочного до черного, от черного до багрового, от багрового до прозрачного. Я жду. Когда зелье успокаивается, оно становится густым, как патока, и цветом напоминает старую бронзу, я беру в руки яйцо огненного зимородка. Мой ноготь стучит по скорлупе. Раз. Два. Три. Скорлупа трескается, а я раздвигаю половинки пальцами.

Внутри его не желток. Внутри какое-то жидкое пламя. Оно льется в колбу, и на секунду все вокруг становится белым, слепящим, и я чувствую жар на лице, на руках, жар, который не обжигает, но проникает внутрь, в кости, в самое сердце. Я плотно закупориваю снадобье и любуюсь нежно-сапфировым цветом, которым стеклянная колба сияет в моей руке.

— Охренеть! — только и вымолвил я. — Кажись, зелье «Быстрой жизни» у меня все-таки получилось. Как бы теперь его опробовать?

Я разлил бесценную субстанцию по пузырькам, отложил один для себя, а остальные упаковал в картонную коробку, которую подписал: «Не трогать-на!» и положил в холодильник. Я со вздохом осмотрел загаженную магическими потрохами лабораторию, без труда догадываясь, кому все это придется убирать, и пошел искать тряпку. Тетя Валя не поймет, если я тут свинарник оставлю.

Минут через тридцать я сунул книгу в рюкзак и, насвистывая, двинулся в сторону дома. Мне в этот момент казалось, что я сейчас взлечу. Зелье это не ахти какое сложное, но выпускникам медучилища о таком и думать нечего. Это уровень алхимика-провизора, не меньше. А откуда возьмется в сервитуте такой специалист? Да я вас умоляю! Это зверь редкий, балованный и высокооплачиваемый. Нечего ему в нашей хтонозаднице делать. Я же до сих пор еще на плаву, потому что даже в местной Зоотерике сидят отнюдь не звезды. Это простые ремесленники, которые варят зелья по присланным из головного офиса рецептам. Если бы у них тут был настоящий маг с дипломом, мою лавочку уже давно прикрыли бы. Просто задушили бы конкуренцией.

— Да как же эту жижу попробовать? — напряженно думал я, и тут решение нашлось само собой.

— Возду-ух! — истошно заорала давешняя старушка в шляпке. Она прогуливалась под ручку с каким-то кавалером соответствующего возраста, но теперь они оба бросили свои телячьи нежности и следили за небом через прицелы револьверов.

Прямо над нами кружили тучи цапель, и два пенсионера открыли огонь на поражение, стреляя с завидной эффективностью. Массивные туши падали все ближе и ближе к нам, а старичок, который ловко перезаряжал опустошенный барабан, сказал.

— Нина Прокофьевна, а не пройти ли нам в соседний подъезд? У меня осталось всего шесть патронов.

— А и пройдем, пожалуй, любезный Егор Васильевич, — милостиво сказала старушка, делая последний выстрел. — Я тоже почти пустая. Пойдемте скорее, а то его закроют сейчас.

Грохотали пулеметы на крышах, с балконов лились короткие автоматные очереди и гулко хлопала картечью Тайга-12, абсолютный хит оружейных магазинов во всех сервитутах Необъятной. То и дело я слышал, как работает разрыв-трава, связанная для усиления мощи по три-четыре пачки. Я, не спеша, достал пузырек, выставил таймер на телефоне и выпил тошнотворную жидкость. Вокруг все поплыло, и перед моими глазами как будто поставили бинокль. Летящая стая стала видна во всех деталях. Я мог каждое перышко разглядеть на брюхе пикирующих цапель.

Время вдруг растянулось резиной. Старушка и ее ухажер медленно-медленно шли к открытому подъезду, из которого им так же медленно махал рукой какой-то снага. Его жена, в домашнем халате, в тапочках и бигуди, садила в небо из карабина, прикрывая детей, бегущих с улицы. Снага-муж оскалил клыки и встал с тесаком на изготовку. Цапля-кровосос плавно пикировала с неба, увидев выводок зеленокожих детишек, еле-еле бредущих к подъезду.

Я вытащил мачете и приготовился встретить жуткую птицу, атакующую нашу маленькую компанию. Она летела медленно, очень медленно. Я дождался, когда она поравняется со мной, а потом одним резким ударом отсек ей голову. Цапля тяжело шмякнулась об асфальт и пролетела еще метров десять, кувыркаясь и заливая все вокруг темной кровью. Медово-желтые глаза смотрели на меня с укоризной, а кривые когти скребли по асфальту в агонии.

— Па-а-аре-е-ень на-ах! — протяжно орал снага, заталкивая последнего из своего выводка в подъезд. — За-а-ахо-ди-и-и! Убью-ю-ю-ют на-ах!

— Я остаюсь! — крикнул я. — Закрывай!

— Ну-у-у-у и ду-у-у-у-ра-а-а-ак на-ах! Ту-у-уда-а-а гля-я-я-янь! — услышал я тягучий, искаженный восприятием голос.

Старушка в соломенной шляпке разрядила в летящих птиц револьвер, и дверь с лязгом закрылась на засов. Это сервитут. Тут с идиотами особенно не церемонятся. Если кто-то хочет сдохнуть, он непременно сдохнет, и никто не посмеет ему мешать. Это свободная земля, а не какая-нибудь панская вотчина с забитыми крестьянами. Свобода воли для нас — это все!

А куда мне, собственно, нужно глянуть? Я повертел головой и обомлел. Цокот тяжелых копыт возвестил о прибытии по мою душу самки аленя. Здоровенная, с хорошего быка тварь смотрела на меня с нескрываемым удовлетворением. Она издала трубный глас, и из-за поворота показался весь ее прайд… отара… стая… косяк… Нет, не помню! В башке от страха помутилось. Хоровод? Ну да, хоровод. Алени ведь ходят хороводами, а не стадами, как все нормальные парнокопытные. Доминирующая самка растянула в оскале невероятно толстые губы и показала впечатляющий набор клыков, травоядным совершенно несвойственный. У меня от этого зрелища даже сердце в пятки улетело.