Дмитрий Чайка – Аптекарь (страница 27)

— Так что скажешь, малыш? — повторил Шерхан.

— Порву, как Тузик грелку, — как можно небрежней ответил я. — Отвечаю! Домой отвезете? Топать далеко, а мне еще на работу завтра.

— Я обязательно приду на этот бой, — Шерхан разглядывал меня, как пионер-энтомолог жемчужину своей коллекции. — И мои люди тоже придут. Волк, отвези этого парня, куда скажет. Я не хочу, чтобы твари сожрали его по дороге.

Глава 15

Тем утром я проснулся от телефонного звонка. Неделя не моя, а потому на работу я пойду чуть попозже. Можно и в постели поваляться, наслаждаясь тишиной, которая внезапно наступила в нашем доме. Концентрация «Неваляшки» в крови дяди Ганса понизилась до некритичных значений, и по ночам из-за стены теперь слышалась только непродолжительная возня.

— База торпедных катеров слушает, — сонным голосом протянул я. — Мичман Наливайко у аппарата. Диктуйте большими буквами. Я записываю.

— Ты козел, Вольт! — услышал я разъяренный голос Маринки. — Я звоню тебе сказать, что ты мне не нравишься! И что я встречаться с тобой не буду! Ты не развиваешься! Не стремишься ни к чему! Ты конченый, беспробудный лох! Не подкатывай ко мне больше! Да что ты о себе возомнил, лягушка зеленая! Ты что, Брэддилин Питтил? Как ты посмел мне не позвонить? Я бы тебя все равно продинамила, но позвонить-то ты был обязан!

— А Брэддилин Питтил — это еще кто? — поинтересовался я, ничуть не удивляясь причудливым изгибам женской логики. Они не зависят ни от расы, ни от вселенной, в которой проживает несчастный мужик. Я ко всему этому уже давно привык.

— Брэддилин Питтил — это знаменитый актер из Авалона! — проверещала Маринка. — Хтонь ты дремучая! Хоть бы в кино сходил!

— А ты в курсе, что меня служба безопасности Петра Львовича Ольденбургского приняла сразу после нашей прогулки? — спросил я. — Мне сказали, что если я еще раз около тебя проявлюсь, то конец мне. Прикопают и фамилию не спросят. Я им сказал, что народ снага-хай фамилиями не пользуются, но меня уверили, что на ощущения это никак не повлияет.

— Врешь! — выдохнула она в трубку.

— А еще они мне сказали, что у тебя мужика никогда не было, — поддел ее я.

— Хм, не врешь, — смутилась Маринка. — Я про это даже подружкам не рассказывала. А то смеяться будут. И зачем это людям его высочества?

— В вашей школе прислугу для лордов эльфов готовят, — завил я. — И непременно из девственниц. Поэтому мне категорические рекомендовали ничего постороннего в тебя не совать. Хотя для меня это совсем не постороннее, наоборот даже… Кстати, вам какие-нибудь напитки дают?

— Дают, — уверенно ответила Маринка. — Растворы витаминов для волос и кожи.

— Не пей, — посоветовал я. — Вас там обрабатывают чем-то. Перстень на пальце у старухи — это амулет. Он внушаемость повышает. Ты когда обо мне вспомнила? Сегодня? Наверное, у тебя перерыв в занятиях, вот и отпустило немного.

— Да, у нас перерыв в пару дней, — ответила она растерянно. — Да быть такого не может, ты чушь какую-то говоришь. Какая еще прислуга? Там, на Авалоне, меня сказочная судьба ждет. Я буду в настоящем замке жить, видеть прекрасных существ, наслаждаться искусством и архитектурой…

— Тут что-то не то, — сказал я ей. — Остерегайся, Марин.

— Чушь! — решительно повторила она. — Все, не звони мне больше! И в школу не приходи! Хириль говорит, что нам нельзя встречаться со всякими мужланами. Это исказит наши тонкие тела, и высокие господа нами побрезгуют. Их окружает только то, что исполнено истинного совершенства. А я понемногу становлюсь такой. У меня даже родинки исчезли, и кариес на левом нижнем клыке сам собой прошел. Понял? Все, прощай, неудачник!

— Ну, прощай, — я послушал гудки в трубке и пробормотал. — Я скакала за вами три дня, чтобы рассказать, как вы мне безразличны. Интересно, мне хоть одна нормальная баба в обоих мирах попадется? Или у всех будет запредельно тонкая душевная организация и запредельно высокий базовый минимум? Ладно, раз уж я не сплю, то пойду-ка на работу.

У меня осталось не так много времени. Мне нужно отработать несколько рецептов, которые я нашел в старых книгах. У меня только один шанс победить в следующем бою — противопоставить свою алхимию магии Зоотерики. А то, что я выделывался перед Шерханом — это голый понт. Нет у меня пока ничего. По сравнению с мощью секты, которая столетиями набирала свои знания и опыт, я дырка от бублика, ноль без палочки, пирожок с никто. Лилит меня одним ударом на тот свет отправит.

Я вышел на улицу. Сейчас начало июня, и по городу летит тополиный пух, который визжащая от восторга пацанва жжет, бросая в него горящие спички. Я и сам таким был, причем дважды. Пух горит с невероятной скоростью, оставляя на асфальте вместо воздушно-белой кучи правильный черный круг. Мальчишки орут от восторга и бегут к следующей горке пуха, который ветер собрал для них в каком-нибудь углу. В земщине за такое уши оборвут, а в сервитуте на это всем плевать. Мы и так каждый день на лезвии бритвы танцуем, незачем тратить нервы на пустые переживания. Когда ходишь руку об руку со смертью, то чувствовать жизнь начинаешь совсем по-другому. Так что пусть малышня позабавится.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» жила своей обычной жизнью. Гоблины в оранжевых жилетках прислонили метлы к стене, решив слегка зарядиться волшебным нектаром, от которого уже почти неделю никто не откинул копыта. В этот раз они не танцевали, а обступили Юру Хтоня, который наяривал на гитаре, выдавая в эфир:

— Хо-ба! Хо-ба! Девки у ограды-ы!

Чуть не трахнули мента, а ему не нады-ы!

Я даже глаза закатил в разочаровании. Ну, совсем беда с русским языком у нашего районного панка. Видимо, здесь ноосфера давала сбой, и проникновение информации шло с серьезными искажениями. Впрочем, гоблинам нравилось, и они дружно хлопали в ладоши, хохоча, как дети. Эта мелкая зелень вообще на редкость простой народ. Они, как я слышал, даже новости по телевизору смотрят и верят тому, что там говорят. А это как бы свидетельствует об определенном уровне интеллекта.

Я иду, наслаждаясь каждым вдохом. Елки-палки! А ведь через неделю с небольшим меня может разорвать на куски звереющая от крови кошка. Тут поневоле начнешь ценить каждый листик, что распустился на сиротливом клене, чудом уцелевшем около моей аптеки.

Дзынь!

— Привет, теть Валь, — сказал я, с нежностью глядя на этот центнер любви и заботы, который сначала зацеловал меня, а потом едва не сломал ребра. Здоровая она все-таки баба.

— Ой, Вольтик, — сказала она, когда прекратила заботливо кудахтать. — У меня аж сердце не на месте было. Думала, ты уже все, отбегался, зелененький!

— Да нет, — махнул я рукой. — Еще неделю меня никто не убьет. Не переживай.

— Да ты умеешь успокаивать, как я погляжу, — глупо похлопала она глазами. — Ладно, если захочешь, расскажешь. Не буду лезть к тебе. Ты в последнее время страсть, до чего деловой стал. В рецептурном поработать пришел?

— Ага, — ответил я, надевая халат.

— Доля твоя, — она поставила на стол глухо звякнувший мешочек. — Хорошо идет товар. Бабы просто косяком прут. У меня соседка в управе работает, так сказала, что у нас в сервитуте разводы на убыль пошли.

Дзынь!

В аптеку вошла знакомая мне старушка в кокетливой соломенной шляпке и с монструозным револьвером на поясе. Та самая, которая у меня аспирин покупала. Ну, я и решил клиентоориентированность проявить. Показал, так сказать, что мы тут всех покупателей в лицо помним.

— Вам аспирин, сударыня? — спросил я, и та гордо фыркнула.

— Мне «Неваляшку». Три, — и она положила деньги на прилавок.

— А вам зачем? — я так растерялся, что ляпнул первое, что пришло в голову.

— Хам! — гордо отвернулась старушка, схватила пузырьки и вышла, от души хлопнув дверью.

— Ты мне тут торговлю не порть! — тетка Валя погрозила похожим на сосиску пальцем. — Это ж постоянный клиент! Эх, молодежь! Никакого уважения к старости! Да у нее дети выросли, внуки выросли, деда своего она в том году схоронила. Может женщина хоть перед смертью для себя пожить?

— Ухожу! Ухожу! — поднял я перед собой руки и бочком проскочил в лабораторию.

Щелк! — я повернул тумблер, поставив на прогрев перегонный куб. Сегодня его одного будет мало. Рецепты в старых книгах довольно затейливы. Я полез в шкафы за спецоборудованием, которое в аптеке быть должно, но которым мы сроду не пользовались. Химическое стекло с тонкими носиками, реторты, муфельная печь, тигель и даже «пеликан» — стеклянная колба для многократной перегонки. Она возвращает конденсат назад, в перегонный куб.

Я работаю в полутьме. На столе лежит книга, раскрытая на странице с нужным рецептом. Передо мной на гранитной плите расставлены керамические чаши. Начинаю с основы. В реторту я плеснул три меры алкагеста. Эта жидкость тяжела, серебриста, и она переливается, как живая. Поверх нее наливаю одну меру эфира волчьего корня. Жидкости не смешиваются, они лежат друг на друге слоями, как коктейль. Теперь нужен огонь. Не открытый, нет. Песчаная баня. Тепло должно подниматься медленно и равномерно. Пока основа нагревается, я принимаюсь за главное.

Печень цапли-кровососа. Я достаю ее из холодильника. Она черна, как египетская ночь, и на разрезе отливает багровым. Это препарат высшего сорта. Ни пятнышек, ни узелков. Вокруг него разливается ровное, успокаивающее свечение. Настоящий алхимический нож сделан из обсидиана. Металл убивает душу, сохраняющуюся во внутренностях хтонической живности. Я нарезаю печень на тончайшие ломти, каждый не толще лепестка розы. Семь ломтей. Семь — число предела.