Дмитрий Быков – #заяц_прозаек (страница 66)

Может, у нее есть расческа? Я открываю один за другим ящики стола. Бумаги, папки, коробка со скрепками, степлер и прочая дребедень. Да как же так? Провожу рукой по столу — опять ничего. Опускаюсь на колени и шарю по полу. Неужели она за весь день не обронила ни волоска?

В этот момент щелкает замок, и в дверном проеме появляется пара лаковых туфель. Вернулась! Я мгновенно заползаю под стол, стараясь не издать ни звука, и замираю. Вслед за туфлями входят ботинки.

— Маргарита Семеновна, я все понимаю, но они и так ничего не делают. А если мы объявим о дискотеке, они вообще учиться перестанут.

— И все-таки мы всегда на восьмое марта…

— Вы результаты среза знаний видели? Они русский язык хуже всех по району сдали. А ваш восьмой «Б» — это вообще.

По столу что-то глухо ударило, стукнуло, а потом звякнуло. Сумку поставила, догадываюсь я. Что-то ищет. И чего она так не любит наш восьмой «Б»? Но с другой стороны, уж лучше пусть еще один срез устраивает, чем дискотеку. От одной мысли о дискотеке все у меня внутри сжимается в комок. Я смотрю на носки лаковых туфель, чтобы не думать, как на всю школу будет разноситься «тынц-тынц». Справиться ли с ним мой карманный шумоподавитель?

— За русский не переживайте. Я поговорю с их учителем. Но я считаю, дискотека все равно нужна. Не зря же они три урока для выставки рисовали. Это, кстати, тоже рейтинг поднимает. Ну и… Я им обещала.

— Ну раз обещали, — сердито отвечает директриса, и тут же на ее туфли падает два длинных коричневых волоска.

Я протягиваю руку и замираю. Неужели они подойдут? Что там, Бах или Бетховен? А может быть, Моцарт? Паганини? Догадки вспыхивают у меня в голове одна ярче другой. А если Верди? Никогда я еще не видел усилителя, работающего на Верди. Вот отец обрадуется! Я хватаю волоски двумя пальцами и подношу к лицу.

Сначала я не слышу ничего вообще. Потом различаю робкий ученический вальс собачек. Я не верю своим ушам. Там должно быть что-то еще! Но нет, раз за разом с волос слетает только простенький вальс с двумя фальшивыми нотами. Так играет шестилетка на третьем уроке по фортепьяно. И стоило ради этого воровать у охранника ключ!

Окончания разговора я не слышу. В голове пульсирует только одна мысль: отец меня убьет. И дискотека эта еще.

На ИЗО Маргарита Семеновна ходит вдоль рядов и дает советы:

— Вот здесь подправь. Видишь, у тебя стена неровная? А ты, Кошкина, молодец. Попробуй еще флюгер дорисовать. Ковальчук, слишком много черного. Добавь красок. Степанов! Это что такое?

Я вздрагиваю, и карандаш вычерчивает изгиб, которого быть не должно.

— Мой дом, — отвечаю я, — как вы и просили.

Я старался изобразить его максимально точно: в местах, где стены истончились, выводил тонкую, едва заметную линию. Одно из окон, где шумоподавитель встроен в жалюзи и заедает, обозначил пунктиром. В центре гостиной поставил жирную точку-усилитель, из которого спиралью раскручивалась питающая дом энергия.

— По-твоему, это дом? — грохочет Маргарита Семеновна прямо над ухом. — А по-моему, это скрипичный ключ!

Класс разражается смехом. Я смотрю на седеющее каре учительницы и вспоминаю, как изобразил обморок, чтобы незаметно стащить с ее плеча несколько волос. С них слетела бодрая Итальянская полька Рахманинова. Я поразился тогда ее живости, но энергии в ней оказалось всего на два дня.

— Мне за вас и без того уже досталось у директора, — продолжает Маргарита Семеновна. — Вы мне еще и выставку хотите сорвать?

— Но вы же говорили, что нужно рисовать дом таким, каким его видим мы? — замечает вдруг Фатя.

Она сидит на соседнем ряду. На ее листе — балкон с цветочным горшком по периметру. Только не ровный, а волнистый, как юбка танцовщицы. По акварельной зелени листьев разбрызганы капли оранжевых цветов. Как будто кто-то над рисунком пил фанту и с полным ртом прыснул со смеху.

— Да, но… — Маргарита Семеновна не находит, что ответить, и к моей парте больше не подходит. Я с благодарностью смотрю на Фатю. Она улыбается мне в ответ и заправляет выбившуюся прядь под хиджаб. Одного взгляда на эту прядь достаточно, чтобы понять: там как минимум Зима Вивальди. И как я только раньше не замечал?

— Фатя, — говорю я после урока. — а дай мне волосок с твоей головы?

Фатя хохочет так звонко, что в ушах становится щекотно.

— А ты приходи в пятницу на дискотеку, тогда дам.

Внутри у меня все снова сжимается в комок.

Отец вне себя от ярости, когда я приношу ему вальс собачек. Он багровеет, кашляет и кричит.

— Я не могу поверить, что ты полгода гонялся за этим! — он с пренебрежением бросает добытые мной волоски в банку с подписью «брак». — Ты что, не мог заранее проверить?

Ага, подхожу я такой к директору: разрешите потрогать ваши волосы? Мне нужно узнать, подойдут они для нашего усилителя или нет. Но я благоразумно молчу.

— Концерт для скрипки с оркестром № 2 Паганини продержится максимум до выходных. Максимум! И это счастье, что он у нас вообще есть. Мама с таким трудом добыла его в супермаркете! И о чем ты только думаешь?

В этот момент у магазина на первом этаже включается динамик, и к нам в окно летит «Ты пчела, я пчелово-о-од, а мы любим мё-о-од». Опережая отца, я бегу по спиральному коридору к окну и опускаю шумоподавитель. Он заедает на середине.

Отец стоит у окна, держась за сердце. Из багрового он быстро становиться зеленым, а потом белым. Я дергаю жалюзи, но оно не поддается. Да давай же!

Отец сползает по стене на пол. Силы покидают его очень быстро. Я бросаю жалюзи и ищу на ютубе Ленинградскую симфонию Шостаковича. Включаю ее на полную. По ушам бьет реклама, и отец протяжно стонет. Наконец раздается музыка. Я перевожу дух. В комнате вдруг становится душно. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие будто сдавило невидимым жгутом. Сосредотачиваюсь на симфонии и с силой дергаю жалюзи. Шумоподавитель наконец поддается и беззвучно ползет вниз.

Через полчаса мы сидим на кухне, мама заваривает чай. Ее карманный шумоподавитель на зарядке. Отец вытирает пот со лба:

— Мы слишком долго используем усилитель на минимальных настройках. Если так и дальше пойдет, следующий шансон за стеной нас убьет.

И я решаюсь:

— В пятницу я иду на дискотеку.

— Какую еще дискотеку? — мама ставит передо мной чашку. — Никуда ты не идешь. Твой шумоподавитель…

— Знаю. Но Фатя иначе не даст мне ни волоска. А у нее там что-то сильное, я чувствую. Я как увидел… Она же все время в хиджабе, и мне даже в голову не приходило, что она тоже может…

— Слушай, — вздыхает отец. Слова даются ему с трудом. — Я там наговорил тебе всякого. Ты это… Не ходи, в общем. Забудь. Я сам разберусь.

Я смотрю на покрытый испариной лоб отца и мне страшно. Если один пчеловод так нас истощил, что меня ждет на дискотеке?

— Нет, ты прав. Я слишком долго тянул. Я пойду. Ты же видел, я могу вынести больше, чем ты. Я моложе.

Мама качает головой.

— Возьми мой шумоподавитель, он поновее. И обещай, что вернешься сразу же, слышишь, сразу же, как только начнет кружиться голова?

В пятницу я надеваю свои лучшие джинсы и голубую рубашку навыпуск.

— В консерваторию, что ли, собрался? — смеется Ковальчук с последней парты. На нем свободные штаны и безразмерная цветастая майка. Волосы уложены гелем. Вероятно, он кажется себе модным. «А мне повезё-о-от, с тобой мне повезё-о-от», играет у меня в голове. Я поднимаю глаза на Фатю и подкручиваю ручку шумоподавителя.

— Значит, пришел, — говорит она перед актовым залом, где по полу уже плывут разноцветные круги от дискотечной лампы. Музыки еще нет, но в колонках что-то шуршит и щелкает. От волнения у меня потеют ладони.

— У тебя красивые волосы, — говорю я, глядя на ее хиджаб. Она звонко хохочет, и от ее смеха у меня сохнет во рту.

— Значит, Ковальчук не шутил, ты и правда помешан на волосах?

Она смешно выделяет «помешан», похоже имитируя манеру Ковальчука растягивать гласные.

К счастью, в этот момент включается музыка, и мне не приходится отвечать. Я сую руку в карман и выкручиваю шумоподавитель на полную. Тунц-тунц, тунц-тунц, — извергают колонки, и с каждой звуковой волной мою голову словно набивают ватой. Фатя берет меня за руку и тянет на танцпол.

Танцующих еще мало, и вокруг нас много места. Я пытаюсь сфокусироваться на чем-то одном, но перед глазами все плывет. Несколько тактов мне кажется, что стулья вдоль стен качаются из стороны в сторону, будто мы на корабле в штормящем море. Пол под ногами ровный на ощупь, но выглядит так, будто в нем тут и там образуются выпуклости и вмятины. Моей ладони касается прядь чьих-то взметнувшихся в танце волос, и по ушам бьет короткий всплеск Лунной сонаты. Голова у меня кружится так, что я едва стою на ногах.

— А ты смотри на меня, — Фатя берет мою вторую руку в свою. Ее глаза цвета слегка подгоревшего пирога смотрят прямо в мои. Я держусь за нее изо всех сил и фиксирую взгляд. На ее переносице маленькая горбинка, которую я раньше не замечал. Как я мог не обращать на нее внимания? Как я вообще сразу о ней не подумал? Она идеальный кандидат. Источник бесконечной энергии, которой не было у нас со времен бабушкиного Моцарта. Я хочу отнять руку и провести по ткани ее хиджаба, приблизить ладонь к ее волосам, но она не пускает. Угадала мое желание и качает головой. Шепчет одними губами: