Дмитрий Быков – #заяц_прозаек (страница 30)

Матвеев весь вспотел. «Ну, хорошо, допустим, это — Римма», — подумал он, старательно между тем отводя глаза от гимназиста. «Но это-то КТО? Не может быть!» Саша потыкал пальцем в дисплей, пытаясь понять, откуда взялось это видео. Пощупал лоб. Взглянул в окно. Должно же быть какое-то разумное объяснение тому, что на экране он видит человека, подозрительно похожего на него. Но никакого объяснения пока не находилось.

Видео без звука продолжало разворачивать перед ним свой сюжет. Пара на экране взялась за руки и дошла до парка. Там на скамейке у обоих стали серьезными лица. Она что-то горячо говорила ему, он ловил ее руки, мотал головой, судя по всему, кричал что-то, не согласный.

— Саша, иди есть пельмени! — донесся с кухни голос мамы. «Господи, какие пельмени. Мама, что ж ты всегда не вовремя!» — пронеслось в мозгу у Матвеева. Он заметался по комнате со смартфоном в руках — «Кто эти люди на видео? Что вообще происходит?»

Кот Молескин, гревшийся под настольной лампой, открыл один глаз и с неодобрением посмотрел на младшего человека семьи. «Суета. Всё чего-то бегает, волнуется. Нету покоя» — подумал кот.

Тем временем, девушка на видео вскочила со скамейки и убежала. Гимназист схватился за голову и начал покачиваться из стороны в сторону. Теперь Саша уже почти не сомневался, что тот имел прямое отношение к нему. Гимназист встал со скамейки, посмотрел прямо на Сашу и покачал головой, показывая, что убедить Римму ему не удалось. «Помешать ей пойти на фронт как-нибудь можно. — размышлял Матвеев. — Но еще лучше, чтобы война не началась совсем…».

Видео оборвалось. Саша покрутил смартфон в руках, приложение MyHeritage больше не открывалось. Он подошел к зеркалу. Постоял, успокаивая взволнованное дыхание. Возвращались звуки вокруг него, из соседней комнаты слышался тихий джаз, который любили родители. За окном уже совсем стемнело. Вечер снова становился обыкновенным. Кот Молескин ухмыльнулся в усы и пошел есть забытые пельмени.

В середине ночи, когда Саша уже спал, экран на телефоне зажегся, вновь включилось видео. В избе стояло сизое табачное облако. Курили солдаты. Молодой боец наматывал портянку на ногу. Не сразу получилось, но справился. Боец поднял голову, и это оказалась Римма, остриженная под мальчика. Дверь отворилась и на пороге появился офицер, вслед за ним протиснулись несколько человек в гимнастерках. О чем-то говорили с рассерженными лицами, Римма поднялась с лавки, босая на одну ногу, и смотрела на них, опустив руку с портянкой.

Кот Молескин взлетел на шкаф возле Сашиной кровати, использовав самого Сашу, как трамплин. Матвеев подскочил, охнув, и увидел, что у смартфона светится экран. Римма в одежде сестры милосердия, склонилась над кроватью с раненным. На тумбочке лежала газета «Армейскiй вѢстникъ» от 8 сентября 1915 года, день, накануне ее гибели. Возле деревни Мокрая Дуброва на своих позициях готовились к бою российский и немецкий полки.

На видео включилась перемотка назад. Повзрослевший гимназист, теперь уже одетый в кожаную куртку, двигался по незнакомому городу. Вывески на улицах были на каком-то иностранном языке. Пробежал мальчишка, размахивая газетой. Саша увеличил изображение и рассмотрел дату — 28 июня 1914 года. Человек в кожанке— а Саша уже начал мысленно называть его Александром — подошел к вокзалу. Часы на здании показывали почти 10. Александр достал из кармана медальон, с фотографии на него нежно смотрела Римма. «Пора!» — мысленно подтолкнул его Саша Матвеев. К Сараево медленно подъезжал поезд с эрцгерцогом Францем Фердинандом.

В просторном купе сидела София Мария Йозефина Альбина Хотек, светлейшая герцогиня Гогенберг. Она поправляла вуалетку на шляпе и думала, что ее муж, Франц Фердина́нд Карл Лю́двиг Йо́зеф фон Га́бсбург эрцге́рцог д’Э́сте всю минувшую ночь храпел как сапожник и вовсе не дал ей отдохнуть. Сейчас наследник австро-венгерского престола стоял у окна в коридоре поезда и насвистывал военный марш.

Дальше замелькали кадры торжественной встречи, цветы, оркестр, суета, блеск погон и скрип сапог, покачивание юбок дам. Высочайшим персонам подали автомобиль Gräf und Stift Double Phaeton. Дорога вылетала из-под колес этого шикарного автомобиля. Шофер, соблюдая этикет, не поворачивался к августейшим особам. На зеркале заднего вида перед ним покачивался на цепочке медальон. Александр, а именно он был за рулем, потянул рычаг, и машина начала приподниматься над землей. Плохо спавшие ночью герцогиня и эрцгерцог тихо дремали на заднем сиденье. Внизу остались шесть машин сопровождения, полицейские, граждане с флажками и цветами, патриоты-террористы с гранатами и пистолетами. Первая мировая война уплывала в облака.

Римма Иванова шла по Санкт-Петербургу держать экзамен на высших экономических курсах. Обстоятельства сложатся таким чудесным образом, что именно благодаря ей через 4 года Советская Россия сумеет сохранить золотой запас Российской империи. Эвакуированная из Петрограда в Казань и Самару сокровищница будет вывезена оттуда вовремя.

Саша Матвеев вышел на кухню. Кот Молескин сидел у холодильника и заговорщицки смотрел на него. «В школу не пойду, — сказал ему Саша. — Теперь ВТОРУЮ мировую надо отменять».

А где-то в Воронеже программист Костя Сазонов потянулся в кресле перед большим монитором, нажал на клавишу и изображение Сашиной кухни на экране уменьшилось. Он открыл свой Молескин (любил козырнуть старомодными привычками) и поставил галочку напротив графы «Первая мировая война — Римма Иванова — Саша Матвеев».

Лидия Пехтерева. Сквозь очки

— Сегодня я слышал твою музыку. — Лев выпустил Ланину руку, чтобы снять очки.

Она, все еще в очках, недоверчиво засмеялась.

— У меня же слуха нет, забраковали, когда хор набирали.

— Обманули, — сказал он. — Плохо прислушивались.

Теперь уже и она сняла очки, протянула Льву и снова взяла его ладонь. Посмотрела в глаза — прямо так, без очков. Смотрела долго-долго. Что-то, что-то должно было произойти, но нет, не сейчас.

— А ты иногда там, внутри, бормочешь. Стихи. — Сказала торжествующе. — Что, тоже не веришь? Я тебе напишу пару рифм, я запомнила. Квиты?!

Он убрал очки — специально заказанный парный пенал, ударопрочный материал — и они попрощались.

Вечерние спорт и допы, ужин и сон. Лев мысленно пролистал расписание. В такие дни ему никуда не хотелось вечером. Сесть бы сразу за клавиатуру, все записать. Каждую-каждую мелочь — до оттенка, шороха, движения, — чтобы ничего не забыть. Перечесть и отправить ей. Подождать еще с полчаса — она писала медленнее, но больше. И наконец получить ответ. В первый раз пробежать с разбега, а потом уж — до каждой буквы и знака. Почти выучить, чтобы неделю до следующей встречи, а то и больше, возвращаться туда, к ней.

Встречаться чаще в интернате не получалось. Не зря мы вас, таких умных, тут собрали, объясняли в учебной части. И забивали девятиклассникам часы — уроки, семинары, практики, поездки, экскурсии, спорт. Раз в неделю — дружеское общение, так это называлось. Час, в который открывали двери между юношескими и девичьими этажами общежития. Говорят, даже камеры наблюдения отключали. Ходите, общайтесь, как хотите, чтобы тяга друг к другу не перебивала вкус к учебе.

Лев и Лана этот час проводили всегда одинаково. В ее комнате (девочки-соседки сочувствовали и оставляли их вдвоем), взявшись за руки и надев принесенные Львом очки. Что это за киберпанк, спросил его Яр, сосед по комнате, когда впервые их увидел. Рассматривал проложенные по дужкам очков и внутри линз дорожки, пытался разгадать предназначение впаянных крошечных деталей. Да так, отмахнулся тогда Лев, иная реальность. Сосед сразу потерял интерес: виртуальная реальность давно стала банальной. Очки, а еще лучше шлем с подачей сигналов напрямую в мозг, мог позволить купить себе даже школьник. Так что зачем Льву понадобилось выеживаться и самому все это паять, он не представлял.

А Льву так было спокойнее. Пусть Яр, да и все — одноклассники и учителя — думают, что они зависают с Ланой в виртуале. Потому что объяснить, где они были на самом деле, он нормально и не мог.

Очки эти Лев начал придумывать для сестры. Еще до интерната. Та была модной арт-персоной, но вечно жаловалась, что ее идеи никак не воплотить по полной. То места нет, то средств, то еще чего. А давай пускать зрителей к тебе в мозг, пусть сами там все и увидят, сказал он однажды. Сестренка сначала не поверила, а потом велела: а попробуй, хуже не будет. Но пока он придумывал схему и выписывал детали, закончилась школа и начался интернат. Там, дома, сестра мучалась своим невысказанным артом по-прежнему, а он допаивал очки для Ланы и для себя. Хорошо, что деталей заказал на несколько пар сразу.

И вот уже два месяца они, каждую неделю, взявшись за руки и глядя в очки, заглядывали внутрь друг друга. Надо было настроиться: успокоиться, не спешить, выдохнуть и думать о ней и о них вдвоем. И чувствовать, как она отзывается на его мысли или зовет его за собой. В первые разы он даже не мог этого описать: цвета, звуки, движения. Как море накрывает, или дождь, или сильный свет, и этот свет — живой. Когда час проходил, и очки приходилось снимать, его как будто сплющивало и выкидывало. Из-под одеяла в метель. Из теплой ванны на холодный пол. Из спокойного сна в толпу чужих существ. Переход, особенно в первые разы, был невыносим. Поэтому они договорились записывать то, что помнили — чтобы перечитывать и возвращаться друг к другу.