Дмитрий Быков – Страшное: Поэтика триллера (страница 25)

Во всех отелях она представляется разными именами, год рождения указывает 1942 (радиоизотопное исследование ее зубов показало в 2018 году, что она родилась между 1934 и 1944). По той же сохранившейся челюсти установили, что она лечила зубы в Латинской Америке, а родилась, судя по ДНК, на границе Германии и Франции. Двадцать четвертого ноября ее видел в долине местный житель в обществе двух мужчин, она выглядела испуганной, хотела что-то сказать, но они так на нее посмотрели, что она осеклась. Когда ее фоторобот появился в газетах, этот местный житель пошел в полицию, но ему там сказали дословно: «Забудь, это дело не раскроют».

Важно подчеркнуть две вещи: она говорила с акцентом, который в отелях не смогли идентифицировать; она везде требовала в номер молочную кашу; она всегда требовала номер с балконом. Первые два обстоятельства нагоняют таинственности, но третье существенно: как по-вашему, зачем ей номер с балконом?

— Для наблюдений.

— Разумеется. Она кого-то ожидала или не хотела дождаться, как и Питер Бергман, но подозреваю, что расследователи, интерпретировавшие эту историю, с самого начала сбились с толку. Они предполагали, что она от кого-то скрывается и потому меняет адреса; мне же представляется, что она кого-то выслеживает, иначе зачем бы ей маниакально возвращаться в те места, откуда она сбежала? Если же вспомнить, что она, по всей вероятности, родилась в Германии и бежала оттуда, лечила зубы в Латинской Америке и в начале семидесятых, маскируясь, кого-то искала в Норвегии, — самые сообразительные быстро догадаются, чьим агентом она была.

— Правильно ли я вспоминаю слово «Эйхман»?

— Вы всегда быстрей всех догадываетесь. Я даже думаю иногда, что вы плод моего воображения. Да, конечно, она агент Моссада (они никогда, даже спустя много лет не раскрывают своих), и она выслеживает бывших нацистов. Они укрывались в Латинской Америке, но не меньше их было в Скандинавии. Норвегия была под нацистами, многие местные коллаборанты были благополучно оправданы. На шпионаж или по крайней мере на связь с разведкой указывают в ее деле слишком многие детали: необходимость наблюдения за входом из номера, настороженность, парик, стертые пальцы, — я одного не понимаю: при чем тут ложки, одна из которых была найдена рядом с трупом? Был ли это своего рода пароль, опознавательный знак, был ли это ее талисман — что маловероятно, — зачем она переспала с фотографом, с которым познакомилась в тот же день за обедом? То есть в ее поведении много загадочного, она явно истерит, перемещения довольно хаотичны, и сам способ убийства — снотворное, спиртное, попытка задушить, — выглядит странным и громоздким: некоторые думали, что это самоубийство — снотворное в сочетании со спиртным, — но не сама же она пыталась себя поджечь?

— Понимаете, просто чтобы опрокинуть слишком очевидную версию, хочется предположить безумную любовную драму. Ложки она таскала с собой как память о возлюбленном или как фетиш, как инструмент эротической игры...

— Это вы «Нимфоманку» пересмотрели.

— Но очень убедительно! Возможно, она занималась секс-туризмом, возможно, пыталась забыть парижского возлюбленного, но мне в любом случае хочется, чтобы это была любовь. Человек из Сомертона тоже ведь, как установлено, приехал в Аделаиду выслеживать жену...

— Интересно, с чего бы он приехал выслеживать жену, когда сам внезапно от нее ушел, и она его разыскивала через газету.

— Мало ли как бывает. Сначала ушел, а потом стал преследовать. У меня так было.

— А сменить за полгода девять городов от несчастной любви — тоже было?

— Нет, но я могу это понять. И потом, мы же не раскрываем подлинную причину. Мы пишем триллер. И тогда я бы это раскрывала исключительно как мелодраму, а главный герой был бы фотограф-итальянец, на которого она в ту ночь произвела исключительное впечатление, он любой ценой хочет повторить эту ночь, а она ему говорит: нет, нельзя, со мной можно только один раз. Он начинает ее искать и узнает всю эту историю.

— Да, это можно отличную вещь написать. Воспоминания нескольких мужчин, все знакомились с ней в ресторанах, всех она приводила к себе в разные гостиницы, для всех это была лучшая ночь, всем она рассказывала разные легенды...

— Всех угощала кашей с молоком...

— Каша с молоком тоже как-то использовалась в эротических играх. Но вообще знаете, в чем тут настоящая пуанта? Лучший роман был бы о том, как на примере расследования этой истории выясняется постепенно, что все игры мировых разведок, все эти легендарные шпионы и даже мировые войны — сплошные истории любви, что, так сказать, «Любовь одна виновата». Кстати, эту песенку Пугачевой можно там сделать шифровальным текстом или музыкальным сигналом, от которого стирается и возвращается память у разведчиков, — неважно; но идея именно в том, что любовь одна виновата. И Абель сбежал в Россию из-за любви, и Каин Авеля... чем и начал всю эту историю... по той же причине. Это грандиозная схема, которая объясняет все, и тогда этот роман, начавшись как триллер, пройдя стадию абсурда и эротики, постепенно перешел бы в мистерию. Возьмитесь кто-нибудь, это немного умозрительно, но чрезвычайно перспективно.

— Я бы попробовала, только уж уговор: вы не будете.

— Конечно, конечно, welcome.

Сегодня мы говорим о приемах триллера, то есть не о мировоззренческой или сюжетной, а о чисто технической стороне вопроса. И первый из этих приемов, которые мы будем рассматривать, — семантическая разнесенность разных примет, их, условно говоря, принадлежность к разным смысловым пластам. Чем дальше друг от друга стилистически детали, скажем, сюжета, преступления, тайны, — тем больше это пугает, и первым это открыл Конан Дойл. Если вы получаете письмо с черной меткой в виде черепа и косточек — это нормально. А вот если в письме пять зернышек апельсина, вызывающих у получателя панический ужас, — это ровно то, что надо. Если роковое письмо зашифровано буквами или цифрами — да, страшно, но если пляшущими человечками, похожими на детские рисунки, — в этом есть первобытный ужас.

В готике всегда есть медиатор, посредник между двумя мирами. Мы говорили о том, что мир лежит во зле. Посредниками между нашей бытовой реальностью и миром таинственных сущностей — может быть, управляющих нами, а может быть, наблюдающих, — бывают три категории медиаторов. Первый, как правило, — женщина, потому что женщина принадлежит одновременно миру зла и миру быта, укоренена в семье, но никогда никому не покоряется вполне. То, что Илей является медиатором между миром чикагской банды и миром норфолкского сквайра, довольно очевидно. И, кстати говоря, Америка для викторианской Англии — это нечто вроде пугающей альтернативы. Америка — пристанище всего преступного, всего масштабного, всего богатого. Это как бы альтернативная возможность другой империи, тоже англоязычной. Вторая категория медиаторов довольно часто — животные. Давайте вспомним «Старосветских помещиков» Гоголя, где потусторонний мир входит в повествование с помощью кошки. Любимая кошечка Пульхерии Ивановны, которая пропала, а потом нашлась, но нашлась уже не той. И не случайно старуха потом говорит — помните, это страшный очень у Гоголя эпизод: «Это смерть моя за мной приходила». Тем более что в уютном мире старосветских помещиков сама мысль о смерти алогична: в мире, где все бессмертно, в мире, где думают только о том, чего бы поесть. Но вот среди этой идиллии появляется эта кошечка — и сразу переводит ситуацию в мир малороссийского фольклора, в мир тайн.

И третий медиатор: Конан Дойл первым догадался, что борец со злом должен быть причастен к миру зла. Это существенный прием ужасного. Не случайно Ватсон сначала принимает Холмса именно за преступника. И если вы помните, кем является Гарри Поттер — а в нем есть крестраж Волдеморта, — это явственно вам показывает, какова роль идеального борца в современном мире: он тоже посредник, двойной агент. Что роднит Волдеморта и Гарри Поттера?

— Они оба змееусты.

— Именно! Parseltongue! Понимают язык змей. И кроме того, я рискну назвать их отношения взаимной эмпатией. Они понимают намерения друг друга. Они могут проникать в умы друг друга. Их волшебные палочки — близнецы. Иными словами, без роковой внутренней связи между добром и злом победа добра была бы невозможна. Потому что добро элементарно не понимало бы замыслов зла. Христос потому сумел договориться с Люцифером и поставить его на место, что в нем самом есть преодоленное люциферическое начало. Это, кстати говоря, довольно частый упрек Христу со стороны фарисеев — что он колдун, а не мессия. Кстати, когда мы читаем о наркомании Зеленского, коррумпированности Зеленского или его причастности к таинственным махинациям украинской олигархии — это продолжение того же подозрения. Видите, как миф прорастает в нашу сегодняшнюю реальность? Добро должно быть тайным агентом зла, иначе мы в него не поверим.

Понятие медиатора само по себе весьма готично, ибо оно размывает бинарную картину мира.

Поговорим о следующем приеме — повтор, рефрен. Возможно, повторы и есть формальное воплощение готической беспросветности. Повтор — это что-то, что преследует, навязывается помимо нашей воли, это сбой в ритме мироздания, он напоминает игру потусторонних сущностей или даже дурной сон, из которого не выбраться и который заставляет читателей усомниться в реальности зримого мира. Исследуя повторы в произведениях Фаулза, Кинга, а также в стихотворении Арсения Тарковского «Я в детстве заболел», мы сейчас с вами проследим конкретные сценарии психологического воздействия повтора на зрителя или читателя. У нас, кстати, на эту тему доклад.