Дмитрий Быков – Страшное: Поэтика триллера (страница 11)

Но тут возникает вопрос, волнующий меня самого: какое чувство надо заложить, прошить в вашем творении, чтобы оно оставалось верным вам, зависимым от вас?

— Эмпатию? Сострадание?

— Думаю, что этого недостаточно. Думаю, главная пытка творца — неуверенность в себе, неудовлетворенность результатом. Человек, вами созданный, вами воспитанный, будет вам верен до тех пор, пока он не уверен в себе. Страшную вещь я сказал, правда ? Потому что выходит, что в любом ученике мы должны воспитывать прежде всего недовольство собой. Более того, если в каждом вашем романе будет сквозить это чувство неудовлетворенности, которое передается и читателю, — это надежда на то, что следующий ваш роман все-таки будут читать.

Третий миф — об ассистенте, искусственном помощнике. Богу нужен помощник, и человеку тоже. Таким помощником является, как правило, голем. Это мифологический еврейский робот, созданный из праха и пыли. Поскольку голем наделен все же, как и человек, некоторой свободой и эмоциональным миром, главное переживание голема — это тоска. Она проистекает от его зависимости, во-первых, и от того, что ему не ясно собственное предназначение.

Что мне представляется принципиально важным в бесчисленных голливудских сюжетах об оживших куклах — не путать с ожившими мумиями, мертвецами, зомби и т. д.? Есть такая пословица: первый ребенок — последняя кукла. Я полагаю, что среди вас есть некоторое количество фанатичных отцов, обращаюсь прежде всего к мужской части аудитории, и некоторое количество таких же матерей. Каждый из нас знает чувство приятного ужаса при виде неожиданных качеств и способностей, которые демонстрирует наш ребенок. Дети не только агенты зла, что мы часто видим в современных триллерах, но вообще проводники контакта с потусторонним. Почему? Потому что они недавно оттуда. Помните, у Пастернака — самый мой любимый фрагмент: «Тоня возвышалась посреди палаты, как высилась бы среди бухты только что причаленная и разгруженная барка, совершающая переходы через море смерти к материку жизни с новыми душами, переселяющимися сюда неведомо откуда. Она только что произвела высадку одной такой души и теперь лежала на якоре, отдыхая всей пустотой своих облегченных боков. Вместе с ней отдыхали ее надломленные и натруженные снасти и обшивка, и ее забвение, ее угасшая память о том, где она недавно была, что переплыла и как причалила. И так как никто не знал географии страны, под флагом которой она пришвартовалась, было неизвестно, на каком языке обратиться к ней».

Но есть и второй аспект личности ребенка, тот, о котором мы предпочитаем не думать, — но Пушкин не боится: «И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас». Ребенок — по определению наш друг, наше утешение, наша радость. Но не надо забывать, что ребенок — наш могильщик. Он нас похоронит и останется после нас. Ребенок — наш памятник. Более того: что он о нас скажет, то и останется. Свидетельство детей — самое авторитетное. Мы от них зависим, а зависимость — ситуация, в которой подозрительность неизбежна.

— Минуточку. Можем ли мы рассматривать тот конфликт, который случился теперь между нашими странами, как конфликт отцов и детей?

— Вероятно, но ключевой вопрос — кто здесь отец?

— Россия, это же очевидно.

— Совсем неочевидно. Кто старше — Россия или Украина? Терминологически и исторически Украина. Кто мать городов русских, помните? Поэтому здесь конфликт отцов и детей усугубляется неразберихой в ролевых моделях. Здесь схлестнулись, условно говоря, прошлое с будущим. Дети по определению правы, но и по определению жестоки. И если победит будущее, я очень боюсь, что я им после всего окажусь даром не нужен. То есть они победят, мы будем благословлять их победу, а потом они скажут: вы в нашей картине мира не предусмотрены. И Арестович не предусмотрен — он поедет гастролировать по разным странам с рассказом, как это было. (Лекция читалась в начале сентября 2023. — Д. Б.) Представить его живущим и работающим в Украине я не могу при всем желании.

Хорошо, увидимся послезавтра.

Четвертая лекция

Наша сегодняшняя тема — взаимные трансформации человека и животного. Начнем с «Острова Доктора Моро» — самого жестокого романа Уэллса

Вообще, во взаимных превращениях человека и животного мы прослеживаем один из ключевых сюжетов XX века. И практически все сюжеты, которые так или иначе развивают тему взаимной трансформации человека и зверя, — классические готические триллеры. Элементы триллера есть, кстати, и в сказке о царевне-лягушке, и во всем фольклоре про оборотней. «Остров доктора Моро» — едва ли не чемпион по мрачности в антиутопиях XX века, но не менее жутко «Собачье сердце» Булгакова, тщетно выдающее себя за социальную сатиру, хотя на самом деле посыл здесь серьезнее и, так сказать, универсальнее. По большому счету «Собачье сердце» не смешная книга. Все, что там есть комического, остается более или менее в первой половине, когда Шарик постепенно превращается в чудовище. Это была очень милая собака. Но стоило Климу Чугункину внедриться в ее мозжечок, как перед нами оказался монстр — с собачьим сердцем и пролетарской головой. «Цветы для Элджернона» — тоже не просто триллер и гораздо шире жанрового определения. Это одна из самых безысходных книг, когда-либо написанных, и Дэниел Киз в этом плане вообще молодец, потому что замечательно воплотил два главных трил-лерных сюжета XX века, второй его половины. Один из них — «Цветы», а второй — «Таинственная история Билли Миллигана», задающая тренд уже на первую половину XXI века. Об этом мы будем говорить на следующем занятии.

Вопрос ко всем: почему триллеры на этот сюжет отличаются такой мрачностью тона? Относительно свежий пример — «День гнева» Гансовского, произведение, которое я, например, интерпретировать не берусь ввиду его крайней позднесоветской зашифрованности.

— Наверное, потому, что в этих сюжетах речь о потере человечности?

— Насчет потери человечности спорно, потому что как раз обретение человечности не делает животных ни счастливее, ни лучше. Даже такая, казалось бы, жизнерадостная картина, как «День дельфина» по роману Мерля «Разумное животное» — где дельфин трансформируется в человека и начинает разговаривать, — даже эта удивительная картина оказалась глубоко трагической и пессимистичной. Если вы спросите меня — а я как раз не уверен в своем ответе, — мне кажется, превращение во что-то, чем ты не являешься, это страшная вещь. Ты же себя теряешь, теряешь весь контекст, все окружение. Превращение Галатеи в живую женщину — мы говорили об этом применительно к мифу об ожившей кукле — тоже должно было обернуться для нее трагедией, а для Пигмалиона уж наверняка. В каком-то смысле жизнь — это и есть процесс превращения. Мне горько вам об этом говорить, но превращение молодого человека в старика само по себе не пряник, а один из трендов эпохи — смена гендера — тоже привлекает особое внимание и не обходится без драматической ломки. Еще один из трендов эпохи — скажем, превращение русского в иностранца. Жизнь — это всегда процесс превращения, трансформации. Но главное — что это статусное превращение, перемена статуса, не означает внутренней трансформации. В этом главная трагедия оборотня, который остается волком в человеческом обличье (наоборот еще хуже). В этом главная трагедия старика, который в душе остается молодым. Вспомним, как Лимонов писал об этом в «Красавице, вдохновлявшей поэта»:

Самое неприятное, дорогой Лимонов, что чувствую я себя лет на тридцать, не более. Я та же гадкая, светская, самоуверенная женщина, какой была в тридцать. Однако я не могу быстро ходить, согнуться или подняться по лестнице для меня большая проблема, я скоро устаю... Я по-прежнему хочу, но не могу делать все гадкие женские штучки, которые я так любила совершать. Как теперь это называют, «секс», да? Я как бы посажена внутрь тяжелого, заржавевшего водолазного костюма. Костюм прирос ко мне, я в нем живу, двигаюсь, сплю... Тяжелые свинцовые ноги, тяжелая неповоротливая голова... В несоответствии желаний и возможностей заключается трагедия моей старости.

Вот, вероятно, волк-оборотень так чувствует себя в человеческом облике — и обществе.

Видите ли, человек склонен считать себя высшей формой жизни. Но когда животное превращается в человека, оно не становится выше, не перепрыгивает на следующую ступень. Нравственность животного — или те представления о нравственности, которые есть у животного, — укладываются в рамки инстинкта. А как только поверх инстинкта появляется разум, животное оказывается в мире, полном мрачных загадок. Чтобы объяснить трагизм этой темы, надо понять ее исторический контекст. Почему в таком большом количестве стали появляться в начале двадцатого века эти истории о превращении животных в человека? Добро бы причиной был дарвинизм, но причиной была совершенно конкретная вещь — классовая борьба и классовый переход. Все эти тексты без исключения — реакция на социальную революцию, надежда: кто был ничем, тот станет всем. Превращение, условно говоря, пролетария в хозяина мира пошло туго, неправильно, он так и не начал соответствовать этой новой социальной роли: власть масс привела не к прогрессу, а к довольно быстрой деградации социума.