Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 94)
Григорий Степанович в этот период находился больше в городе: то ли так совпало, то ли намеренно не хотел мешать наметившемуся сближению дочери и Ирины.
Разговор вскоре состоялся. Начался он неожиданным выпадом Марии Григорьевны. Весь день она была кроткой, тихой, задумчивой, но вечером вдруг преобразилась. Дождавшись, когда Ирина уложит Егорку, она встретила ее в кухне со странной усмешкой на губах и тут же высокомерно и вызывающе спросила:
– Ну так что, вы собираетесь выходить за отца?
Ирина вспыхнула, взглянула на нее и с трудом подавила в себе ответ в том же тоне.
– Нет, – сказала она.
– Почему же? Выгодная партия. Я бы на вашем месте подумала.
– Я уже подумала, – ответила Ирина. – Вам чаю налить?
– Спасибо, – дочь отвернулась. С минуту, пока Ирина наливала ей чай и выставляла на стол конфеты и сушки, Мария Григорьевна молчала, потом придвинула к себе чашку и начала медленно помешивать чай ложечкой.
– Почему вы не кричите на меня? Почему терпите? Я же вас оскорбила, – задумчиво проговорила она. – Неужели вы святая? Не верю!
Она швырнула ложечку на стол.
– Я догадалась, что вы специально, – пожала плечами Ирина. – Зачем же кричать?
– Простите меня, я не буду так больше. Теперь по-хорошему. Я вас по-хорошему теперь спрашиваю: вы не собираетесь замуж за папу?
– Я же сказала – нет.
– Ирина Михайловна, он вас любит. Может быть, вы будете счастливы. Он-то – точно. Я не помню его таким. Теперь я вижу, что вы тут ни при чем, вы не провоцировали это чувство. Останьтесь с ним и… избавьте его от меня, – неожиданно закончила она.
– Избавить от вас?
– Да! Да! Я о себе пекусь! И о нем, конечно! – Мария Григорьевна вновь перешла в наступление. – Мы мучаем друг друга, вы мучить не будете. Ему стыдно за меня, он же надоел мне своей мелочной опекай. Мне тридцать пять лет! Он считает, что виноват в моей… болезни, пагубной привычке – называйте, как хотите! Поэтому все терпит…
– Он? Виноват? – Ирина не понимала.
– Ах, ни в чем он не виноват! Глупая мнительность. Он считает, что приучил меня к шампанскому. Он пьет только шампанское, в нашем доме оно рекой лилось… Мне тоже давали с шестнадцати лет, отец полагал, что в этом нет ничего страшного. Я действительно полюбила его. Но еще не пристрастилась, глупости все это. Я начала пить в замужестве. Мой муж не хотел иметь детей. Сначала говорил, что рано. Я пила все больше. Потом он стал говорить, что мне нельзя рожать, что я алкоголичка. А я еще больше пить стала. Мы разошлись… Ирина Михайловна, выходите за него, отпустите меня. Я с ним никогда не брошу, я знаю. Одна – может быть.
Плотину наконец прорвало. Первый вал бессвязных слов схлынул, речь Марии Григорьевны потекла плавно. Она принялась рассказывать про семью, про свое воспитание, про мать. И в этом рассказе генерал представал перед Ириной с другой стороны.
Наши достоинства имеют оптимальный радиус действия. Чтобы узнать понравившегося нам человека, мы сходимся с ним и обнаруживаем, что вблизи он еще лучше, еще милее нам. Мы делаем еще шаг и очаровываемся снова. Но сближение это нельзя продолжать до бесконечности, в противном случае мы сольемся с нашим ближним, станем ему тождественны. Так может произойти в редких случаях высокой Любви, но в дружеском и даже родственном общении такое встречается исключительно редко. Нужно уметь остановиться в сближении, соблюсти дистанцию, и тогда дружба не рискует превратиться в кабалу. Дистанция эта различна для разных людей. Есть такие, которые могут быть нам приятны или попросту сносны лишь на значительном удалении, но есть и такие, которых мы приближаем или же сами приближаемся к ним, и тут надо помнить об оптимальном радиусе наших достоинств.
Генерал, несомненно, хороший человек, но только на своем радиусе действия. Со своей женой и дочерью дистанция была несколько короче требуемой для полного очарования, а потому игривость воспринималась как назойливость, общительность как болтливость, парадоксальность утомляла, фантазия превращалась в каприз, решительность была деспотична.
– Все про него говорят: «Какой милый человек ваш отец»! Пожили бы с ним! Я нехорошо говорю про него, но я очень устала. Бедная мама! Одни его игры чего стоят! Это все совсем не так безобидно, особенно после того, как он ушел в отставку. Чудаки украшают жизнь, очень может быть, но только чужую. Чудачества близких стоят крови, – говорила дочь генерала.
Одним из чудачеств Григория Степановича был обмен отдельной квартиры на коммуналку. «Я все понимаю, он в этой квартире рос мальчишкой, но при чем здесь я? Мне она абсолютно чужая!» Ирина слушала и думала, как много копится в семьях усталости и раздражения, вспоминала свою мать и ее деспотизм. Сколько раз приходилось слышать от чужих людей: «У вас замечательная мать!» «Милой», правда, Серафиму Яковлевну не называли, не подходило к ней это слово, зато других положительных эпитетов было достаточно: энергичная, деловая, принципиальная, решительная. И главное, все это было справедливо на каком-то ином радиусе действия, нежели тот, который связывал мать с дочерью.
…Они просидели чуть не до утра, пока на дворе не начало светать и в поселке не запели петухи. Ирина тоже рассказывала – больше о семье родителей, меньше о муже. Происходило сближение, но кто знал, на каком расстоянии нужно остановиться?
Ирина первая почувствовала некую неприязнь, когда в ответ на ее признание о бывших загулах мужа Мария Григорьевна заметно оживилась и принялась выпытывать: что и как пил Демилле? какие симптомы опьянения у него наблюдались? как вел себя в похмельном состоянии? – то есть проявила профессиональное пристрастие. Ирина не догадывалась, что здесь не было праздного любопытства. Пьющий и страдающий от этого нравственно человек находит странное удовольствие в выяснении симптомов чужой болезни. Ирина этот разговор не поддержала.
Между прочим, объяснение произошло в тот же вечер, когда далеко в Севастополе состоялась размолвка Демилле с матерью Ирины. Через несколько дней вернувшийся из города генерал привез письмо Ирине.
Вся корреспонденция в улетевший дом проходила через майора Рыскаля, который определял – можно ли передать ее адресату или же надлежит принять другие меры. Письма не перлюстрировались – упаси бог! – но в экстренных случаях, когда дело касалось приезда родственников или гостей, майору приходилось помогать адресатам: встречать, размещать, объяснять. Письмо Ирине из Севастополя Рыскаль также передал генералу с просьбой вежливо разузнать, не содержится ли в нем сообщения о приезде.
Письмо было от Лили. Ирина прочитала его и всполошилась: Женя был в Севастополе! Лиля все знает! Она-то думала, что он живет припеваючи, а он разыскивает их, страдает, он взвинчен. Разве мог он в других обстоятельствах пойти на такой скандал с матерью? Куда он теперь поехал? Ирина готова была все простить, более того – «покаяться», представив себе одинокую жизнь отвергнутого всеми мужа. За все тринадцать лет их жизни она не очень привыкла к вниманию со стороны Евгения Викторовича, ей всегда казалось, что он мало думает о ней, потому, узнавши от сестры о его поисках, волнении, она смягчилась и растрогалась. Да тут еще Егорка, вертевшийся вокруг генеральского рюкзака с яблоками, помидорами, клубникой, обратил внимание на письмо и задал невинный вопрос: «Это от папы?»
Ирина покачала головой. На глаза навернулись слезы. Григорий Степанович, внимательно следивший за выражением ее лица, пока она читала письмо, подоспел тут же, усадил, подвинул ей яблоко: «Ешьте. Антоновка… Что вас так взволновало, Ирина Михайловна?» Ирина покосилась на Егора, генерал понял ее взгляд и отвел мальчика в «Швейцарию». Запустив состав и отдав Егорке пульт управления, он вернулся в кухню.
– Кто-нибудь приезжает? – спросил он.
– Почему вы так думаете?
– Я так не думаю. Игорь Сергеевич просил меня задать вам этот вопрос. Если кто-нибудь приезжает, он должен знать.
– Никто не приезжает, – сказала Ирина со вздохом. – Мой муж был у матери в Севастополе. Он нас ищет.
– Ага! А вы и разнюнились! Бедняжка! Съездил на юг, покупался, поел тещиных разносолов. Страдалец! – саркастически начал генерал.
– Григорий Степанович! – укоризненно проговорила Ирина.
– Я шестьдесят пять лет Григорий Степанович… Впрочем, нет. Наврал. Григорий Степанович я всего-то лет тридцать. Раньше был Гришей…
Генерал старался развеселить Ирину. Она заметила, что он чем-то доволен, будто знает какую-то тайну. Ей это было неприятно. Она попыталась закончить разговор.
– Вы его совсем не знаете. Он хороший человек, но… слабый.
– Да перестаньте вы его жалеть! – воскликнул генерал. – Мало его секли. Всё жалели, вот и вырос таким… безответственным.
– Но что-то ведь изменилось? Не может быть, чтобы на него не повлияло…
– Ах, бросьте! – генерал махнул рукой, схватил яблоко и с хрустом откусил. С аппетитом пережевывая кусок, он продолжал: – Я о нем все прекрасно знаю. Итак, гражданин Демилле Евгений Викторович официально обращался в соответствующие инстанции с просьбой помочь ему в розысках его семьи один раз. Один раз! – вскричал генерал. – Было это на второй или третий день после вашего перелета. Надеюсь, сообщению Игоря Сергеевича вы поверите?.. Далее…