Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 86)

Рассудив так, Демилле бросился доставать билет на поезд. Самолетов он не любил, кроме того, была опасность прилететь раньше Ирины. Как тогда объяснить? Нет, пускай объясняет сама.

Он выстоял одуряющую очередь в кассах и купил билет в общем вагоне без плацкарты – единственное, что смогли предложить ему на ближайшее время в разгар отпускного сезона. Вот уже несколько суток Евгений Викторович ночевал в котельной им. Хлебникова, устроенный туда кочегаром-прозаиком, которому он пришел сообщить, что рукопись его пропала после смерти Аркадия. Собственно, полной уверенности в этом не было, ибо Демилле больше и близко не подошел к голубой даче, но версия казалась ему естественной: все вещи его и Аркадия описаны и конфискованы. Зачем, кому они нужны – такого вопроса он себе не задавал.

Самоубийство Кравчука произвело потрясение в невидимой миру литературе, придало значительность его фигуре и как бы доказало, что Аркаша был истинным поэтом. Не раз и не два пришлось Евгению Викторовичу рассказывать о последних часах, проведенных с ним, о предсмертной выставке рукописей, о неудавшемся дне рождения и рисовать картину выноса тела из дома и следственной работы на участке. Рассказывая это, он и сам преисполнялся веры в значительность происшедшего; он вынимал из кармана и показывал серебряный рубль, и рубль толковался как предзнаменование, как тайный и последний знак уходящей жизни. Никому не казался странным и постыдным его побег с места происшествия, ибо слушавшие были уверены, что Аркадий неспроста жег рукописи перед смертью, что это было не актом отчаяния, а гражданским поступком, а раз так, то Евгению Викторовичу могли грозить неприятности.

И сам он тоже поддерживал эту мысль, она его оправдывала, и постепенно он уверился в ней и стал думать о возможных преследованиях милиции и о том, что надо соблюдать осторожность.

К нему стали стекаться рукописи Аркадиевых стихов, приносили их преимущественно женщины; вынимая из сумок сложенные и зачастую ветхие листки, слепые машинописные экземпляры, подаренные им когда-то Аркадием или попавшие к ним случайно, женщины говорили, что их необходимо сохранить для будущего и по возможности издать – здесь или за границей. Демилле завел папку для стихов Кравчука; вскоре она пополнилась общей тетрадью большого формата, которую принесла та самая увядшая поклонница, которая посетила Аркадия в Комарове. В тетради убористым почерком были переписаны все стихи покойного поэта, известные женщине.

В каждом разговоре, сопровождавшем передачу стихов на хранение, повторялась знаменитая фраза: «Рукописи не горят».

Демилле испытывал растерянность. Отказаться от стихов он не мог; получалось, что он, как последний, видевший Аркадия в живых, и вдобавок его школьный товарищ, обязан был сохранить для потомства наследие, стал его душеприказчиком. Но каким образом выполнить благие пожелания поклонниц? Выручил его неожиданно румяненький издатель рукописного альманаха, отвергший не так давно стихи Аркадия. Придя в котельную, издатель потребовал папку и, пролистав ее, сказал, что посвятит памяти Кравчука следующий выпуск. Демилле горячо его поддержал – за те несколько вечеров, что он перечитывал стихи, в нем успело перемениться мнение о них; тень смерти сделала их трагичнее. Но когда румяный молодой человек унес папку, не обговорив ее дальнейшую судьбу, Демилле почувствовал облегчение.

А еще через несколько дней он мчался на юг в раскаленном душном поезде, пропахшем соляркой и потом. При нем был только что купленный портфель с самым необходимым: электробритва, пара сорочек, плавки. Все было новеньким. Вещи, оставшиеся у Аркадия, Евгений Викторович счел безвозвратно потерянными; кое-что хранилось у Натальи, но она тоже уехала на юг, как доложила по телефону Елизавета Карловна, а что касается имущества Демилле в аспирантском общежитии, то там ничего полезного для поездки и не было.

Дорога тянулась долго; Демилле то курил в тамбуре, глядя на проплывающие кукурузные поля, перемежавшиеся с подсолнечниками, то валялся на третьей полке без матраца, вспоминая студенческую молодость, когда ездил на целину. Окружавшие его пассажиры раздражали непрерывной едой и питьем, бессмысленной карточной игрой, глупыми пустыми разговорами. Демилле вообще чрезвычайно страдал от глупости, она казалась ему невыносимой. Раньше ему удавалось не обращать на неудобства внимание, теперь же, находясь во взвинченном состоянии, он страдал от каждой мелочи.

С трудом приходилось удерживаться от того, чтобы не вступить в спор, не просветить эти темные головы, не оборвать пошлость. Он понимал, что это лишь унизило бы его, никак не рассеяв глупость.

Поезд пришел в Севастополь утром. Несмотря на ранний час, было уже жарко. Демилле обмыл лицо у питьевого фонтанчика, сел на троллейбус и поехал к центру города. Чистые улицы, лица отдыхающих, белые форменки матросов успокаивающе действовали на него. Он любил Севастополь с тех пор, как впервые приехал сюда с Ириной через полтора года после свадьбы, когда страсти, вызванные историей с Лилей и замужеством Ирины, несколько улеглись. Первым делом Евгений Викторович посетил городской пляж, где разделся и с упоением рухнул в соленую воду. Море и солнце опьянили его; искупавшись, он зашел в пивной зал в виде грота и выпил кружку ледяного пива. Как мало нужно для счастья! Демилле неосознанно старался оттянуть визит к теще. На это имелись две причины: его волновала предстоящая встреча с семьей, и он все пытался найти нужный тон первых хотя бы фраз, перебирая их все – от небрежных, в стиле «ничего не случилось», до холодновато-замкнутых, корректных – «я сам по себе». Второю причиною была нелюбовь Демилле к теще, что вовсе не редкость, если судить хотя бы по обилию анекдотов на эту тему.

Наконец он собрался с мыслями и пошел к Нахимовской пристани. Дом тестя и тещи находился на Северной стороне. Демилле устроился на корме катера с загадочным наименованием «Терренкур». Оставляя пенный след, катер не спеша пересек бухту.

Евгений Викторович вскарабкался в гору по крутой лесенке, начинавшейся прямо у пристани на Северной стороне, прошел мимо памятника Славы и начал спускаться вниз по улочкам, по обе стороны которых стояли утопавшие в зелени виноградников особняки, и чем ближе он подходил к дому родителей жены, тем сильнее билось его сердце, тем более ненужной оказывалась подготовка к встрече – Демилле забыл все слова; едва показалась крытая шифером крыша, торчавшая из виноградника, как он принялся выискивать там, под сенью лоз, фигурку сына. Он подходил все ближе и все искал жену и Егорку глазами. Наконец он подошел к массивной калитке. Перед ним открылся двор, утопавший в тени и поднимавшийся в гору.

Во дворе было пусто, только из-за дома, оттуда, где находилась летняя кухня, доносились звуки: там, по всей видимости, мыли посуду. Демилле отворил калитку, поднялся на две бетонные ступеньки и пошел к дому по выложенной плитками дорожке. Не успел он сделать двух шагов, как из дверей дома выплыла массивная фигура Серафимы Яковлевны в цветастом сарафане. Теща приложила ладонь ко лбу козырьком, вглядываясь в гостя.

– Любимый зять пожаловал! Вот это радость! – воскликнула она громко, чтобы было слышно окрест, и двинулась к нему вперевалку, расставив красные окорока рук. Для торжественной встречи не хватало зрителей, поэтому Серафима не особенно спешила по дорожке. Но вот появились и они в виде высыпавших на крыльцо мужчины и женщины с детьми да вынырнувших вдруг в соседних дворах по обе стороны особняка улыбавшихся лиц соседей. Публика была на месте, можно было начинать.

Тещино мясистое лицо источало радушие и гостеприимство. Она подошла к Евгению Викторовичу и трижды облобызалась с ним с громким причмокиванием, отчего он сразу начал страдать. Этого показалось мало.

– Подставляй макушку! – провозгласила Серафима, выказывая тем наивысшую форму любви, ибо с таким возгласом обращалась обычно к детям. Демилле, страдая еще больше, склонил голову, и теща, обхватив его уши руками, с силою чмокнула зятя в темя.

Раньше подобные изъявления доброй воли могли ввести Евгения Викторовича в заблуждение, но давно, давно это было! Вот уже лет десять взаимная антипатия тещи и зятя не вызывала никаких сомнений и была известна всей Северной стороне. Тем сильнее раздражало Евгения Викторовича это фарисейство.

– А где же мои зайцы? Где доча? Где Егор? – произнесла теща, как всегда, не попадая в нужный тон. Задумана была добродушно-грозная интонация, но фальшь пробивалась в каждом звуке, так что Демилле чуть не сморщился, как от лимона.

Впрочем, морщиться было некогда. Он мгновенно сообразил, что, судя по тещиным словам, Ирины и Егорки в Севастополе нет. Мало того, родители наверняка не в курсе происшедших в Ленинграде событий. На этот маловероятный, как ему представлялось, случай у него был уже ответ, своего рода домашняя заготовка.

– Я один, – развел руками Демилле, изображая вздохом уныние. – Служебная командировка.

– Надолго?

– Как сложится, – уклончиво отвечал он. – Авторский надзор, такая вещь…

– Сейчас я тебя варениками накормлю. Годится? – теща уже пошла к летней кухне, Демилле двинулся в кильватере.