Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 88)

– Будет жарко, – сказала Лиля.

– В общем, так… Ты только не переживай и постарайся понять. История фантастическая… Я буду говорить чистую правду. Поверь, что такое бывает…

И он, в который уже раз, рассказал историю улетевшего дома, причем заметил про себя, что в его рассказе появились уже постоянные детали, казавшиеся ему наиболее удачными, – те же факелы в ночи, и мигалки милицейских машин, и труба, в которой он стоял скрюченный, и аккуратно сложенные вещи в чемодане, принесенном Ириной в дом Анастасии Федоровны…

Лиля слушала, не шелохнувшись, ее лицо снова покрывалось румянцем. Когда Демилле закончил, рассказав напоследок, что видел, кажется, Ирину белой ночью на противоположном берегу, и о разговоре ее с Любашей, он заметил, что Лиля мелко дрожит.

– Не слабо, верно? – попытался улыбнуться он. – Клянусь, все так… Что с тобой, Лиля?!

Она несколько раз судорожно хватила ртом воздух, всхлипнув при этом, глаза ее остекленели, и вдруг Лилю стало колотить. Она билась всем телом, точно рыба, выброшенная на берег. Демилле подбежал к ней, схватил за плечи… точно взялся за провод под напряжением. Лиля выгибалась, ее трясло, дергающейся рукою она пыталась вытащить что-то из кармашка передника. Демилле помог ей. Там оказалась пачечка таблеток. Он понял, что она хочет выпить лекарство, кубарем скатился по лесенке за водой и мигом принес стакан. Он помог Лиле развернуть пачечку и запить две таблетки водой. Дрожь не проходила. Демилле поднял Лилю на руки – она была легкая, сухая – и перенес на кровать. Укрыв ее одеялом, он уселся рядом, ожидая. Дрожь становилась крупнее, реже… превратилась в конвульсии, стала затихать…

– Господи… – наконец прошептала она. – Только бы мать не узнала!

– Это конечно… Хотя, я думаю, Серафима Яковлевна – единственный человек, который мог бы вернуть дом на прежнее место, – невесело пошутил Демилле.

– Каким образом? – спросила Лиля. Она поверила в эту возможность.

– Почем я знаю?..

– Женя, что же теперь будет? Почему ты ей не написал?

– Куда? – удивился Демилле. – Адреса же я не знаю.

– Пиши по старому адресу. Письма доходят. Я же писала Ирише, она получила…

Вот это номер! Евгений Викторович остолбенел. Эта простая мысль не приходила ему в голову. Действительно, как он не обратил внимания!

Во втором письме жены черным по белому было написано: «Получила от вас весточку. Рада, что все у вас хорошо» – это в мае месяце, когда дом уже несколько недель находился на новом месте! Он взволновался, вскочил, зашагал по комнате. Потеряно три месяца! Столько волнений, неудобств, скитаний – и все из-за того, что он не догадался написать письмо, объясниться, покаяться…

– Честное слово, никак не мог предположить… – пробормотал он.

Как только Лиля ушла, он сел за письмо. В комнате стало жарко от открытого окна, и Евгений Викторович разделся до трусов. Посидев с шариковой ручкой над чистой страницей и написав: «Ириша!» – он спустился вниз и выпил домашнего кваса. Посидел еще пять минут и снова спустился к Лиле за конвертом. По пути ему встретилась тетка Лида – седая обрюзгшая старуха в вечных войлочных пинетках. Она его не узнала, прошла мимо, что-то бормоча. Демилле взял авиаконверт и вернулся наверх.

Письмо не писалось. Требовались какие-то объяснения, но какие – он не знал. Он не мог найти в памяти момент, начиная с которого все пошло наперекосяк. Он начинал, ком­кал бумагу, начинал снова… Наконец решил написать коротко: «Я в Севастополе, приезжай». Тогда достаточно телеграммы. Если доходят письма, то телеграммы – и подавно. Правда, Ирина могла действительно уехать в отпуск. Ну что ж, проверим!

Демилле оделся и побежал на почту. Там он составил короткую телеграмму: «Ириша я Севастополе Лиля волнуется твоем приезде ответь до востребования Женя» и отправил ее молнией с оплаченным ответом. После этого пошел на рынок и накупил овощей, которые и принес теще. По пути радовался своей хитрости: как ловко он ввернул в телеграмму «Лиля волнуется»! Он прекрасно знал, что Ирина не сможет не ответить – не ему так сестре. И ответ до востребования хорошо придумал! Незачем зря беспокоить тещу телеграммами, она и так достаточно подозрительна по натуре.

В доме Серафимы кипела работа. Готовился обед – и в этом участвовали все. У Серафимы Яковлевны любое, даже простое дело всегда превращалось в нечто среднее между фестивалем и принудительными работами. Ей мало было приготовить обед – она готовила сразу три, невзирая на количество едоков. Естественно, большая часть потом пропадала, шла на корм скоту, что угнетало хозяйственного Михаила Лукича. Но он терпел, сказать слова поперек не мог, упустил момент еще в молодости, теперь было поздно.

Работать одна Серафима не могла, она вовлекала любого, оказавшегося в пределах досягаемости. Тот бежал с кастрюлей, этот с тряпкой, третий чистил картошку, четвертый нес воду, пятый подкладывал дрова в печку. Багровая Серафима стояла, подбоченясь, у плиты и мешала борщ огромным половником. В работе требовалось участвовать непременно с радостью и готовностью, иные формы не принимались, вот почему это отчасти напоминало фестиваль. Демилле тоже оказался втянутым в процесс, правда, минимально: он взялся приготовить напиток, чтобы запивать купленную им водку, большая бутылка которой была выставлена им на стол. Теща хмыкнула, посмотрев на бутылку, но ничего не сказала. Лиля, вертевшаяся на подхвате, обеспокоенно перевела взгляд с матери на зятя, но тоже промолчала.

Тетка Лида, истратившая свою жизнь на семью Серафимы, тоже была здесь, под навесом; по привычке разговаривая сама с собою, она чистила чеснок. На ее зудеж давно уже не обращали внимания.

Толклись здесь, желая помочь и не всегда впопад, и молодые постояльцы Серафимы Яковлевны – Катя и Феликс, приехавшие в отпуск с детьми. У тещи всегда полон был дом народу, натура у нее была широкая, требующая непременной коллективизации, что было, вероятно, воспитано с детства установлением колхозов в донских станицах, описанным хотя бы в «Поднятой целине». Катя и была дочерью одного из бывших сподвижников Серафимы по строительству филиала, начальника стройтреста, который и теперь еще помогал кое-чем Серафиме – цемент, кирпич, известь, – правда, далеко не в прежних масштабах.

И Катя, и ее молодой муж уже усвоили единственно возможную в этом доме манеру поведения, которая заключалась в непрерывном и угодливом восхвалении хозяйки, всех ее прежних, нынешних и даже будущих заслуг, мудрости, умения жить и руководить, кулинарных способностей и женского очарования. «Серафима Яковлевна, салат – прелесть!», «Серафима Яковлевна, я видел у вас на стене фотографию. Вы действительно кавалер ордена Красной Звезды?», «Серафима Яковлевна, миленькая, прямо не верится, что вы на пенсии! Вам же не дашь больше сорока!» – и проч. Лесть была груба, но действовала безотказно: Катя и Феликс ходили в любимчиках, им перепадали лакомые куски.

Вот этого Демилле никогда не умел делать. Он пробовал когда-то, у него вышло неловко, так что теща вообразила, что над нею издеваются.

С тех пор он не пробовал подольститься и постепенно завоевал нерасположение Серафимы. Гордящаяся своим рабоче-крестьянским происхождением, она в крутые минуты и за глаза называла Демилле «вшивым интеллигентом», «дворянской костью» и даже «г…. на палочке». Впрочем, кроме сдержанности Евгения Викторовича в похвалах на то имелись и другие причины.

Обед прошел пышно, как престольный праздник. На одном конце стола – Серафима, на другом – Михаил Лукич; по правую руку от него – любимый и единственный зять; слева от матери – Лиля, справа – тетка Лида; посередке с обеих сторон – Катя и Феликс с двумя детьми, четырех и восьми лет. Мужчины пили водку, Серафима морщилась на них, восклицала как бы в шутку: «Фу, алкоголики несчастные!» – «Все пьють и пьють. Портки последние пропьють», – вторила ей тетка Лида. «Ну, заяц!..» – разводил руками Михаил Лукич, мол, сам Господь велел… Перед каждой рюмкой он крестился, воздевая глаза к потолку, скоро захмелел и принялся рассказывать про войну. Истории эти Демилле слышал уже не раз.

Стол ломился от яств. Баклажанный соус и жареные кабачки, куры в сметане, украинский борщ и холодный свекольник, зелень… Демилле впервые за несколько месяцев наелся досыта и вкусно. «Что, зятек, Ирка-то небось похуже готовит? Вон как исхудал!»

Разомлевший от еды и водки, он поспал в тени на раскладушке, а потом поспешил на почту. Там ждала его ответная телеграмма: «Адресат выбыл». Значит, все верно – Ирина уехала отдыхать… Выйдя на улицу, он уселся у крыльца на скамейку под беленым стволом вишни. Пот струйками катился по спине под рубашкой. Что же теперь – ехать в Ленинград? Куда? К кому? Пожалуй, следует пожить здесь, обождать, когда кончится отпуск у жены.

В Ленинграде никто его не ждет… Евгений Викторович старательно мотивировал свое решение, обходя мысль о том, что не последнюю роль играют море, солнце и обильные обеды тещи. Он действительно вымотался и исхудал. Ирина поехала отдыхать, почему же нельзя ему?

Однако следовало играть роль командированного. Уже на следующее утро, якобы собираясь на объект, он с неудовольствием подумал, что давно не жил естественной жизнью; уже, пожалуй, и не помнит, каким он был на самом деле – добрым? открытым? простодушным? наивным? Все время приходилось хитрить, выдавать себя за кого-то другого – то за гордеца, обиженного на жену, то за субъекта, преследуемого властями. Теперь вот – за командированного мужа, испытывающего тоску по семье.