Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 84)

Они вышли на Невский, и Ирина взяла Евгения под руку. Тут оба почувствовали, что их начинает колотить внутренняя дрожь. Они не разговаривали, шли быстрым шагом, будто спешили к больному. Так, в полном молчании, они дошли до Дворца бракосочетаний на набережной Красного Флота.

В тот день им фатально везло. Могло оказаться, что приема заявлений в эти часы нет, что требуются какие-нибудь справки, что Дворец вообще закрыт, черт побери, и тогда наваждение бы прошло, они бы задумались и нашли сотню причин для отсрочки. У них было бы время испугаться, но, как назло, даже очереди к делопроизводительнице, принимающей заявления, не было никакой. Они получили по бланку и пристроились их заполнять тут же, за соседним столиком.

– Слушай, Иринка, я же не знаю, как твоя фамилия, – вдруг сказал Демилле, отрываясь от бланка.

– Нестерова, – сказала Ирина, и тут обоих разобрал такой хохот, что делопроизводительница, много повидавшая на своем веку новобрачных, но впервые наблюдающая жениха и невесту, не знающих фамилий друг друга, наконец возмутилась и пристукнула ладонью по столу.

– Прекратите, молодые люди! Это вам не бирюльки! Что за молодежь пошла!

Ирина и Евгений притихли и всё же дописали заявления до конца. Делопроизводительница придирчиво рассмотрела бумаги, долго изучала паспорта, желая, по всей видимости, найти какую-нибудь причину для отказа.

Ей было ясно, что брак этих молодых людей к добру не приведет. Была ли она права тогда? Ведь через тринадцать с небольшим лет семья разбилась, разлетелась в буквальном смысле слова.

Безусловно, если мы признаем идеалом брака совместную жизнь до гробовой доски, а все остальные браки будем считать неудавшимися, то придется взять сторону делопроизводительницы. Но ведь можно посмотреть и иначе. Тринадцать лет, которые им предстояли, вместили в себя всё – дальнейшее стало ненужным… Тогда же ни Ирина, ни Евгений не заглядывали так далеко; срок был – месяц, данный им законом для того, чтобы проверить свои чувства.

Вечером того же дня Ирина показала матери талончик в магазин для новобрачных и приглашение на свадьбу. «Кто он?» – спросила Серафима Яковлевна. Узнав, что будущий зять работает в институте Сергея Панкратовича, она уединилась в своей комнате и оттуда позвонила ему. Разговор был долгий. Директор характеризовал Демилле осторожно – «способный», «знающий», «обаятельный», но «как бы вам сказать, легкомысленный», «без царя в голове», «какой-то он ненадежный». В известной мере он был прав. Характеристика нового родственника не обрадовала Серафиму, более всего ее смутила фамилия Демилле. Что за странная такая фамилия? Ирина ничего не хотела разъяснять, да и не могла – она не знала происхождения фамилии своего суженого.

«Делай, как знаешь», – наконец сказала мать. Это была победа.

Бракосочетание состоялось под Новый год, когда родители Ирины и Лиля уже были в Севастополе. Во Дворце присутствовала семья Демилле в полном составе во главе с Виктором Евгеньевичем да пара свидетелей из сослуживцев Евгения Викторовича. Свадьбы как таковой не справляли.

…Историю своих отношений с Евгением Викторовичем Ирина часто вспоминала, стараясь найти звено в цепочке, начиная с которого брак стал непрочным. И не находила. Рассуждая одним способом, можно было прийти к заключению, что он никогда не был прочным. Рассуждая же по-другому, она убеждалась, что он и остался прочным, в другом только смысле, в смысле их предопределенности друг другу, и тогда выходка, которую учинил дом, служила лишь испытанием этой предопределенности, требующим преодоления.

Два с небольшим месяца прошло с той ночи, а Ирине казалось – годы. Внешне как будто ничего не изменилось: каждое утро она спешила на работу, отсиживала положенные часы и затем возвращалась обратно. По-другому стало с Егором. Ирина не стала записывать его в детский сад по новому месту жительства и оставляла дома под присмотром генерала или отправляла гулять на Петровский остров до обеда. В обед прибегала из своего училища на полчаса, кормила сына и снова убегала обратно.

Она и раньше не отличалась особой общительностью, теперь же жила в полном уединении, не считая разговоров с Григорием Степановичем. Он один стал ее постоянным собеседником и поверенным. На службе, в окружении галантных майоров и подполковников, многие из которых норовили слегка приударить за нею, а некоторые так и вовсе были настроены решительно, Ирина была подчеркнуто суха и деловита. Не хватало ей приключений! С Григорием Степановичем же не знала что делать. Генерал явно был ей приятен, но когда она задумывалась о дальнейшем, видя живой блеск его глаз и более чем дружескую привязанность, то страдала от неразрешимости ситуации. Вскоре она уже знала самую страшную тайну и тяжкий крест Григория Степановича – его дочь Мария Григорьевна была запойной пьяницей. Она преподавала в младших классах природоведение, имела малую нагрузку – несколько часов в неделю, что позволяло хоть от учащихся скрывать пагубную привычку. Директорша школы знала и держала пьющую учительницу отчасти из жалости к ней, отчасти из уважения к ее отцу. Григорий Степанович уже давно перестал вести воспитательные разговоры, поняв, что алкогольная страсть сильнее не только душеспасительных бесед, но и самой дочери. Несколько раз она соглашалась лечиться, но не выдерживала, срывалась, получая тяжелые отравления лекарствами.

Появление пьяной дочери генерала на кооперативном банкете испугало Ирину. Между ними было сказано всего несколько слов. Мария Григорьевна вежливо, но твердо попросила Ирину оставить ее отца в покое. «Вы считаете, что я… что я его соблазняю?» – шепотом, чтобы не услышали сидящие за столиком кооператоры, вымолвила Ирина. «Вот именно». – «Я вас уверяю… нет, вы ошибаетесь!» – пыталась защититься Ирина, но поняла, что это бесполезно. Она встала и ушла.

После этого в течение нескольких дней Ирина боялась подойти к окну, боялась встретиться с Григорием Степановичем, пока наконец он, не на шутку встревожившись, не пригласил ее к телефону через Егорку. Надо было оборвать телефон! Но она не смогла бы объяснить этого Егорке.

«Иринушка Михайловна, дорогая, вы не заболели?» – раздался в трубке участливый голос генерала. Ирина против воли взглянула в окно и увидела генерала с трубкой, прильнувшего к самому стеклу и вглядывающегося в их комнату. – «Нет», – сказала Ирина безжизненным голосом. «Почему же вы не подходите к окну? Я очень скучаю». – «Извините, Григорий Степанович, мне некогда», – сказала Ирина, пытаясь разжечь в себе гнев против генерала. Он понял что-то, помолчал мгновение, потом горячо произнес: «Я вас умоляю, спуститесь в сквер. Мне надо с вами поговорить!» Ирина не смогла отказать.

В сквере, у детской площадки, генерал узнал причину холодности Ирины Михайловны. Он буквально вытянул у нее слово за словом все обстоятельства ресторанного разговора. Поняв причину, генерал потемнел, и вечером Мария Григорьевна извинилась по тому же телефону перед Ириной. Была она на сей раз трезва и, по всей видимости, раскаивалась в своем поступке.

Отношения с генералом наладились, хотя теперь Ирина старалась соблюдать дистанцию. Она со страхом думала о предстоящем отпуске, который Григорий Степанович уже успел организовать ей через самого начальника училища, что вызвало определенное смятение среди майоров и подполковников. Ехать в Севастополь к родителям и сестре, куда они с Евгением Викторовичем обычно ездили в последние годы, ей не хотелось – ни Лиля, ни Серафима Яковлевна с мужем не знали о последних новостях. Ирина, правда, написала им пару писем после перелета, но ни словом не обмолвилась о нем и обратный адрес указала прежний. Ехать куда-то с Егором – боязно. Оставаться в городе – совсем нелепо. Она уже успела согласиться на предложение генерала пожить у него на даче, но теперь ругала себя за простодушие и вообще стала смотреть на свои отношения с Григорием Степановичем чужими глазами, приходя от этого в ужас, ибо находила их двусмысленными.

Все чаще приходила мысль о муже: не пора ли вернуть его, простить? Может быть, полученная встряска образумит его, заставит посмотреть на их отношения по-другому? Гордость не позволяла, но жалость потихоньку брала свое, а кроме того, проблема генерала, если можно так выразиться, требовала решения. Возврат мужа был самым простым и естественным выходом из создавшегося положения.

Она решила посоветоваться с генералом. Григорий Степанович внушал ей уважение своею житейской мудростью; была тут и доля хитрости: Ирина надеялась, что разговор о муже отрезвит старика, поставит все на свои места.

Случай представился в самом конце июня, за три дня до отпуска. Белые ночи клонились к закату, Ирина спала плохо, как всегда с нею бывало в период белых ночей. Ее романтически настроенная душа маялась в такие ночи; хотелось на улицу, к разведенным мостам, в таинственный сумрак арок. Хотелось видеть отражения дворцов в спокойных водах, вдыхать воздух теплой ночи и запах сирени. Сколько раз за прошедшие годы просила Женю – пойдем погуляем ночью! Ни разу не согласился, говорил, что хочет спать, что не понимает этой глупой романтики, что на улицах сейчас, кроме пьяного хулиганья, никого нет… Ирина обижалась и замолкала.