Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 153)

– Пожалуйста, я готов.

– Я говорю с вами от имени Правления. Мы решили принять вес в кооператив…

– Спасибо… – слабо кивнул я.

– Вот и хорошо… – оживился майор, облегченно вздохнув. – Я думаю, вы понимаете… двусмысленность вашего положения. Надо что-то решать. Надо получать паспорт, устраиваться на работу, становиться, наконец, нормальным членом общества…

– Но меня милиция разыскивает, – выдавил я из себя.

– Вас уже разыскали. Забудьте об этом.

– Ни в чем вас не обвиняют, кроме нарушения паспортного режима, – вставил Николай Иванович. – Придется заплатить штраф.

– Для этого меня разыскивали? – попытался пошутить я.

Но майор и мой духовный пастырь не желали шутить. Лица их остались серьезны, и даже печаль какая-то обозначилась в них. Кажется, я вел себя не совсем так, как им хотелось.

– Мы пропишем вас временно в этой квартире, потом что-нибудь придумаем, – продолжал майор, не обращая внимания на мои последние слова. – На работу можете устроиться по специальности, хотя это и сопряжено… Вас ведь уволили по статье.

– По статье? – удивился я.

– Вот именно. За прогул, – жестко сказал Николай Иванович.

– Но мы вас можем принять на ставку в подростковый клуб. Будете учить детей архитектурному моделированию, – майор указал на спичечный дом.

– Чтобы все научились, значит, строить такие дома? – спросил я, чувствуя, что во мне против воли закипает злость.

– А что? – простодушно переспросил майор.

– За такой дом жизнью надо заплатить! – выкрикнул я тихим голосом и повалился спиною на подушку.

– Опять вы преувеличиваете, Евгений Викторович… – обиженно протянул Спиридонов.

Щегол озабоченно водил головкой, постреливая блестящим глазом то на меня, то на моих опекунов.

– Эх, Евгений Викторович… – майор выглядел искренне огорченным. – Вы же талантливый человек. А занимаетесь пустяками. Да еще амбицию выказываете. За ваши художества дать бы вам по рукам, а с вами либеральничают. У нас работы в кооперативе непочатый край. Культура низкая, пьянство, распущенность… А вы мечетесь из угла в угол, извините, как заяц, и игрушками балуетесь… Стыдно.

И тут я заплакал, как ребенок. Уткнулся носом в подушку в изжеванной наволочке, промокал ею слезы. Мне не дали умереть – зачем? Я все равно не смогу стать таким, как они хотят, я много раз пытался. Неужели они не видят, что я любил их – всех без исключения, что я клеил свои спички, надеясь построить для них дом, где можно было бы жить по-человечески?! Что из того, что у меня не было иного материала? Идея, идея важна, Николай Иванович, вы же сами мне это говорили, и мое воплощение ничуть не хуже вашего. Нет, лучше, безопаснее! Разве в прописке дело, Игорь Сергеевич? В паспорте моем стоит французская фамилия и адрес улетевшего дома. Чем вы их замените? Там остались выкорчеванные с мясом трубы, бетонные плиты фундамента, горящие факелы мысли и самопожертвования. Мне не забыть о них. Я сам строил этот дом, мучительно привязывая его к сильнопересеченной местности, но он все равно потерялся. Что же мне остается кроме игрушечного дома из спичек, в который я вклеил, впечатал свою мечту – и та завалилась набок?!

– Ну полно, полно… – голосом, полным сострадания, произнес майор.

Я вытер глаза уголком подушки.

– Согласен на все ваши условия, – сказал я.

– Да поймите, мы вас ни к чему не принуждаем! – вскричал майор в досаде. – Мы хотим, чтобы вы сами! Сами! Но в коллективе.

– Что я должен делать? – сухо спросил я.

– Для начала – небольшая формальность, – майор снова стал деловым, извлек из кармана пиджака сложенные бумаги. – Ваша супруга Ирина Михайловна Нестерова просит у вас согласия на развод.

– Так, – сказал я.

– Она просила передать вам личное письмо. Вот оно, – майор протянул мне листок. – В случае вашего согласия в суд вам являться не обязательно.

Я засунул листок под подушку. Они этого не ожидали, думали, по всей вероятности, что я тут же начну читать письмо, поэтому в разговоре возникла пауза.

– Вот, собственно, и все… Жду вас в Правлении, – сказал майор, поднимаясь.

Николай Иванович последовал его примеру. Оба мялись, будто я не сделал чего-то положенного по ритуалу. Ожидали истерики, криков? Возможно… Но я уже освободил Ирину в забытьи, дал ей свободу, так зачем теперь эти формальности?

Они откланялись и ушли, как и положено уходить от больного, – ступая с носка.

Я засунул руку под подушку, нащупал письмо. Нет, не сейчас. Необходимо было собраться с силами. Не каждый день читаешь прощальное письмо жены. Щегол влетел в клетку, стоявшую в углу – я только что ее заметил, – и примостился на жердочке, нахохлившись. В комнате совсем стемнело.

Долго я лежал в оцепенении, вспоминал путь, находя его, как ни странно, необходимым. Только вот сил на новый уже не было. Что ж, Евгений Викторович, будем клеить типовые спичечные дома, воспитывать подростков, вести общее хозяйство с Алей-Алевтиной…

И только я подумал о ней, как в замке входной двери осторожно повернулся ключ и прихожая наполнилась тихими шагами и перешептыванием.

– Кто там? – позвал я.

– Это мы, Евгений Викторович, – раздался Алин голосок, вслед за тем из темноты показалась она сама, а за нею – высокие стройные фигуры юношей. Один из них был с гитарой.

– Можно мы с вами побудем? – спросила Аля. – Сегодня святки.

– Ради бога, – сказал я.

Юноши бесшумно рассредоточились по комнате, уселись вдоль стен прямо на полу, Аля заняла место на стуле. Свет не зажигали. Я узнал в темноте обоих братьев, конспиратора Петра, других юношей из исторического кружка Николая Ивановича. «Они приговорили меня к казни и пришли исполнять приговор», – подумал я, но юные революционеры вели себя скромно и предупредительно: переговаривались вполголоса, двигались стеснительно.

– У меня чашек не хватит, чтобы всех чаем напоить, – сказал я, почему-то почувствовав к ним благодарность за то, что они пришли.

– Ничего, мы по очереди, – отвечала Аля, и тут же один из юношей бесшумно снял со стола чашки и удалился в кухню.

– Может быть, зажжем свет? – предложил я.

– Зачем? Так лучше, – улыбнулась в темноте Аля. – Про это даже песня есть. Хотите, споем?

Я пожал плечами. Аля сделала знак парню с гитарой, и он запел неизвестную мне, мелодичную, но довольно странную песню про каких-то «вычерпывающих людей», где была и такая строчка: «Но если ты юн, то ты – яростный противник света». Песня озадачила меня и отчасти развеселила, поскольку там были и такие озорные слова: «Приятно быть женой лесоруба, но это будет замкнутый круг. Я сделал бы директором клуба тебя, мой дружок, мой друг…»

Почему-то я вспомнил о письме Ирины, лежащем под подушкой. «Но это будет замкнутый круг…» А парни пели дальше, передавая гитару из рук в руки, – и ни одна песня, ни единая строчка или мелодия не были мне знакомы. Я не мог даже сказать, нравятся мне их песни или нет – они завораживали новизной восприятия мира, они лежали в иной плоскости, чем та, в которой до сей поры развертывалась моя жизнь со всеми ее неудачами, порывами, идеалами. Я почувствовал растерянность: пока я строил Дворец будущего из спичек, они успели соорудить себе иной дом из еще более эфемерного материала. Зачем же тогда мой?

Ритмы рок-н-роллов, запретные ритмы моей юности, под их пальцами обретали неожиданную лиричность, не теряя энергии. То, что для нас в свое время было лишь скандальной зарубежной экзотикой, для них стало душою – и душа эта оказалась русской. Я мог бы в этом поклясться, а также в том, что существует потусторонняя, чисто интуитивная связь между этими ритмами и моею казнью в заброшенном, заколоченном доме кульками сахарного песка, что сжимали в руках юные метальщики, спеша на Екатерининский канал, больше того – здесь была связь с теми настоящими зарядами Кибальчича, за которые пошли на казнь Перовская и Желябов. Это была одна историческая стихия, выбрасывающая из себя, точно вулкан, поколения разрушителей и поэтов. Мои жалкие попытки создать в мечтах общий дом, где заживут счастливо все они, обречены на провал. И все же мое дело состоит именно в этом.

Аля зажгла свечу, которая озарила лица подростков. Они показались мне прекрасными.

– Полночь, – произнесла она торжественно. – На Святки полагается гадать.

Она укрепила свечу на полу в центре комнаты, у стены же поставила плоскую тарелку. Затем извлекла откуда-то лист бумаги, покрытый записями, скомкала его в кулаке и поднесла край бумажного комка к пламени. Бумага занялась; Аля бросила пылающий комок на тарелку, где он вспыхнул, разворачиваясь и корежась от огня, а когда остался лишь хрупкий пепел, на стене обозначилась его тень. Она была похожа на голову ребенка в кудряшках – вздернутый носик, пухлые щечки, вязочки на шее…

– Беби, – сказал кто-то из парней в темноте.

Все дружно грохнули хохотом, Аля же засмущалась, принялась трактовать иначе, но ее не слушали. Следующий гадальщик поджег свое бумажное счастье, и оно запылало на тарелке на месте сметенного Алиного будущего.

– Танк, – определил Петр по тени.

– В армию Серега пойдет, не иначе!

Я заметил, что листки, которые жгли подростки, были покрыта тайнописью Николая Ивановича – шифром его конспиративных наставлений, которые под огнем превращались в тени домов, винтовок, станков, тюремных решеток, деревьев, ракет, крестов, переплетенных обручальных колец, поездов, самолетов, гитар, холодильников, джинсов, погон, мольбертов, пюпитров, пистолетов, ложек, вилок, сосок и детских колясок. Здесь были все варианты будущего: счастливые и трагические судьбы, женитьбы, разводы, профессии. Аля сидела совсем близко. Ее глаза блестели в свете пламени; с жадностью она всматривалась в каждую новую тень, в каждый новый призрак будущего, в то время как я все более отъединялся от этой толпы подростков, понимая, что и здесь нет мне места, как не было его нигде за время моих скитаний.