Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 151)

Вперемежку с бессмертными из черной бездны небытия возникали литераторы, которым были дарованы льготы в несколько десятков лет, но их тоже было немного. И тихой поступью, нескончаемым потоком шли тени тех, кто потерпел поражение на этом пути – кто по трусости и малодушию, кто из любви к деньгам и славе, кто из желания угодить. Серой безликой массой перетекали они из небытия в небытие, из смерти физической в смерть духовную. В полной тишине, в отблесках бесстрастного огня, не извергнувшего на свет божий ни единой огненной строки, они поднимались по проходу к дверям зала и входили в распахнутый лифт, уносящий их в забвение.

Зрелище это было полно печали и значения.

И я тоже понял, что пора удалиться, чтобы оставить семью бессмертных потолковать о своих делах. Сжимая в руках ненужную уже табуретку, я незаметно проник в холл и умоляюще посмотрел на жрицу лифта. Мария Григорьевна поняла мою мольбу: я был еще живым, черт возьми, я еще мог на что-то надеяться; мне отнюдь не хотелось входить в лифт вместе с тенями забытых.

Она приостановила поток умерших и, вызвав лифт, жестом пригласила меня в него.

– Мы ждем ваш роман, – шепнула она с ободряющей улыбкой.

И я плавно поспешил вниз, лишь на мгновение ощутив себя в темной бесконечной трубе, ведущей в небытие, куда только что исчезли десятки и сотни моих незадачливых коллег.

…Вот ведь куда, черт возьми, может завести автора фраза о несуществующей квартире, в которой живет несуществующая семья, как было сказано сгоряча на самой заре романа!

Глава 35. Болезнь

…Временами я всплывал из жаркого душного мрака с багровыми сполохами, озарявшими пространство под ве́ками – или под века́ми?.. Пить хочу… пить… – и видел склонившиеся надо мною лица с выражением беспомощного участия. Ах, это бред, галлюцинации, как же я раньше не понял? Принесите губку, скорее!.. И вот уже холодные струйки стекают по лбу, смешиваясь с потом. Ну да, я болен, простудился, застудил душу, теперь температура.

Отыскивал начало в багровом бреду, точно шарил багром в колодце. Вода мягкая, податливая, если не быстро. Быстро не надо, потихоньку, потихоньку… Почему здесь Ирина? Зачем она мучает меня, является к месту и не к месту? Сейчас мне не до того, сейчас у меня температура. Сорок градусов в тени… Мне сорок лет, и у меня сорок градусов. Это все водка виновата, мне не нужно было пить после убийства царя. Зачем я его убил? Я просто хотел избежать простуды, кроссовки совсем развалились, даром что «Адидас»… Ледяные ступни.

Помню Алю-Алевтину; безрассудно с ее стороны являться после покушения на конспиративную квартиру. Что скажет Николай Иванович? Впрочем, все равно. Они приговорили меня к смерти, и вот я умираю. Самоубийство посредством ангины. Мамочка, почему я никому не нужен, даже тебе? Аля-Алевтина пришла той же ночью – последнее желание приговоренного к смерти, – уже начался жар, меня трясло – от страха, любви, болезни, – это все одно и то же, так и знайте… Ирина, ты помнишь, как однажды в молодости я был в жару, а ты пришла с мороза и легла рядом? Любовь, болезнь… Любовь-болезнь… Ты показалась мне ледышкой; я гасил свой жар, утыкаясь воспаленным лбом в твою холодную грудь, и заразил тебя любовью. Через полчаса мы оба пылали, нашим теплом можно было отапливать небольшую квартиру в течение месяца. Но мы расходовали тепло слишком неэкономно, щели так и не заклеили – и вот результат… Я обнимал Алю, а видел тебя. Бедные женщины не знают, как часто, лаская их, любовники видят иные образы. Наверное, и у женщин так же, и тогда получается, что любят друг друга совершенно незнакомые люди, вернее – воспоминания. В этих квартирах каждую ночь укладываются спать друг с другом чужие воспоминания.

За жизнь без любви следует казнить.

Но какое моральное право имеют они казнить меня? Можно ли судить за бесталанность духа?

Кровь закипела и кипит до сих пор; я слышу, как в ней взрываются белые пузырьки и бегут по венам, покалывая, точно шипучка. Я опьянен кипящей кровью. Мне надоела моя кровь с чуждыми добавками – инъекциями чужого духа. Они мешают мне жить.

Багровое зарево тяжелит веки, я не могу открыть глаза. Предки смешали кровь, и она закипела – бурлит пузырьками. Кровь кипит при сорока градусах Цельсия… Нет, это просто ангина. Мне осталось удалить гланды, все остальное мне уже удалили.

Утром пришел Николай Иванович. «Вы заболели?» Будто не знает, что я болен давно. Будто для того, чтобы в этом убедиться, нужен был ртутный столбик. Я еще понимал, что к чему, беспамятство пришло позже. Он увидел достроенный дом. «Никогда бы не подумал, что вы закончите его таким образом». Я сам бы не подумал. Крыло террасы нелепо торчит в сторону. Когда я приклеил последнюю спичку, дворец мой завалился набок. Пришлось ставить подпорки. Дом на костылях, как вам это нравится? Но он не заметил подпорок, а может, решил, что так было задумано.

И в этот дом на костылях мы поселим ваших питомцев, Николай Иванович? Ах, как больно…

Я определенно что-то хотел выразить. Не получилось. Теперь меня казнят – и за дело.

Я хотел выразить любовь воспоминаний.

Мы разучились жить, но вспоминать еще умеем. Я никого не люблю – приходится еще раз признаться в этом, – но мои воспоминания умеют это делать. Любить – глагол прошедшего времени.

«Вы скоро выздоровеете, и все пойдет на поправку». Что – «все», Николай Иванович?

Ртуть – тяжелый металл. Чтобы поднять ее на такую высоту, надо постараться. Наверное, они испугались, когда я потерял сознание. Они думали, что «все пойдет на поправку». Но я и здесь оказался ужасным индивидуалистом. Я не желал поправляться. Вероятно, хотел избежать публичной казни, сделать вид, что все разрешилось естественным путем.

Когда я на короткий срок очнулся, то увидел у раскладушки новые лица. Это были мои соседи, супруги Завадовские. Ртутный столбик все еще пронзал градусник снизу доверху, как паста в шариковом стержне. Супруги плавали, точно в тумане, вокруг моей постели – сладкие, как малиновое варенье, которым они меня потчевали. Они тоже хвалили мой дом. Что за странность – все его хвалят, но никто не хочет в нем жить… Потом Завадовские растворились в багровом сиропе, а вместо них возникли старички Ментихины, соседи по улетевшему дому. Старик держал меня за запястье, считая пульс, а старуха читала вслух «Моральный кодекс строителя коммунизма» – все заповеди подряд. «Человек человеку – друг, товарищ и брат…»

Где же вы были, друзья, товарищи и братья, когда я пропадал в ночных котельных и кладовках с мышами? Врете вы, уважаемые друзья, товарищи и братья! Никому нет до меня дела, а мне нет дела до вас. Все, что было святого, вы перевели в пустопорожние слова, произносимые загробным голосом у постели умирающего.

Впрочем, какой смысл спорить с галлюцинациями? И я терпел, сожалея, что болезнь не подсунула мне кого-нибудь поприятнее, чем занудные старички.

Старуха попыталась снова заключить дом в стеклянный колпак, но теперь он там не помещался: торчало крыло. «Осторожнее!..» – хотел прошептать я, но губы не слушались, они были покрыты горячей жесткой коркой; мне вдруг невыносимо стало от мысли, что мой дом заключат в стеклянный гроб; она поняла, спрятала колпак. Дом остался стоять на столике, окруженный баночками с клеем, сломанными спичками, обломками лезвий. Рядом на противне высилась коричневая горка серных головок.

Потом явился Аркаша Кравчук. Он остановился в дверях, в нерешительности теребя свою жидкую бороденку и взглядывая на меня воспаленными глазами. «Я иду к тебе, Аркадий. Ты меня ждешь?» – вымолвил я, но он улыбнулся и мягко покачал головой: «Нет, Женя, ты идешь на поправку. Знаешь, какие я там стихи написал? Гораздо правильнее, чем здесь». – «Ты хочешь сказать: лучше? Или благонамереннее? Я не пойму», – хотел сказать я, но он все понял и опередил меня. «Правильней, Женя. Стихи бывают правильные и неправильные, ты не знал? – он подошел к столику, дотронулся до башенки на спичечном доме. – А я не знал, что ты тоже сочиняешь. Ты знаешь, это почти правильно, вот только эта терраса…» – «Но надо же им где-нибудь гулять?» – «Там нагуляются», – сказал он, криво улыбнувшись, и вдруг превратился в лысого старика, одетого в выцветшую гимнастерку со звездою Героя. «А мы с вами чем-то похожи, Евгений Викторович, – с неприязнью проговорил он, осматривая мой дом. – Когда поедете в Швейцарию, не забудьте прихватить это сооружение – ему там место. Подумать только, мы любим одни и те же игры! Но мы – серьезные игроки, не так ли? Мы играем самою жизнью…» – «И проигрываем», – слабо ответил я незнакомцу. «Трусы в карты не играют!» – рассмеялся он.

Я понял, что это предсмертные мои видения, озноб подбирался к сердцу, язык с усилием ворочался во рту.

Почему они не вызывают врача? Ведь я умираю.

И действительно, явился врач – я его где-то видел – с окладистой черной бородою, высоким и сильным голосом. Ему ассистировал мрачного вида субъект с глазами, сидящими у переносицы.

Оба, как мне показалось, таили лютую ярость друг к другу – нет, им меня не вылечить! прогоните их! я не хочу их видеть! Я стонал, раздирая горло, пока они, склонившись с двух сторон над кроватью, спорили о методах лечения. «Я думаю, нервный шок, Всеволод Владимирович, вы согласны? Ваша компетенция позволяет отличить больного от мертвого?» – «Вы нашу конституцию не трогайте, Рувим Лазаревич! Взялись лечить – лечите!» Как вдруг они соприкоснулись лбами в момент спора, и комнату озарила яркая вспышка – точно вольтова дуга проскочила между ними и сожгла обоих в огне взаимной ненависти. Только легкий пепел повис в воздухе, оседая на куполах и башенках спичечного дома.