Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 139)

Время пролетело быстро: кормили обедом детей, укладывали младших спать, больших (в их число с гордостью попал Егор) развели по углам и заняли делом, чтобы не шумели, а потом уже мамаши наскоро перекусили в кухне и не без волнения принялись прихорашиваться перед визитом к иностранцу.

Узнав, что сосед писатель, Любаша вскинулась:

– Что ж ты раньше не сказала? Я бы книжку взяла подписать.

– Я не знаю, как его фамилия. Неудобно было спрашивать, – оправдывалась Ирина.

– В отцовской библиотеке наверняка есть, – заявила Любаша. – Кто там сейчас в Англии писатели? Олдридж?

– А он не умер? – спросила Мария Григорьевна.

– Скажешь – Олдридж! – засмеялась Ирина. – Олдриджа как-то по-другому зовут.

– Джеймс, – вспомнила Маша.

– Может, нашего Йорика на русский и не переводили, – предположила Ирина.

– Чего ж он тогда приехал к нам? Сидел бы дома, – сказала Люба.

– Политическое убежище? – с сомнением предположила Ирина.

Женщины помолчали. Созревший пудинг остывал на столе, источая аромат корицы. Младший из рода Демилле посапывал в коляске, прикрыв тоненькие розоватые веки. В окне темнела мокрая кирпичная стена с грубыми швами кладки. В кухне было сумрачно.

Ровно в пять часов, памятуя об английской пунктуальности, женщины собрали принаряженных детей в прихожей, вновь раздали воздушные шарики, и Ирина распахнула дверь. Первой с пудингом на блюде вышла Любаша, за нею – Николь, катящая коляску с Ибрагимом, следом парами – мальчики, а последними – Мария Григорьевна и Ирина.

Егорка надавил кнопку звонка.

Сэр Йорик встретил их в старинном костюме вельможи елизаветинских времен с напудренным париком, отчего в рядах гостей произошло замешательство: дети восторженно заулыбались, женщины же настороженно притихли, подобрались, на лицах изобразился плохо скрытый испуг.

– Прошу вас, – Йорик сделал широкий пригласительный жест, отступая внутрь квартиры, чтобы пропустить гостей в тесную прихожую.

Любаша посторонилась и, пока входили дети, успела шепнуть Ирине:

– Слушай, может, он чокнутый?

– Не должно быть… – неуверенно отвечала Ирина.

Как бы там ни было, отступать было поздно. Дети уже, привязав шарики к стульям, занимали места за круглым дубовым столом, на котором стояли канделябр, большой фарфоровый чайник и молочник с дымящимися сливками. Серебряные ложки, щипцы для сахара, конфеты в нарядных обертках, пирожные – все выглядело красиво и даже изысканно. Сэр Йорик в парчовом камзоле ожидал, пока усядутся гости и займет свое место на столе королевский пудинг.

Коляску со спящим младенцем поставили у письменного стола. Наконец все угомонились и подняли глаза на хозяина.

Сэр Йорик удовлетворенно оглядел гостей и уселся на стул.

– Пожалуйста, прошу наливать чай… Нет-нет, сначала сливки, потом чай, – сказал он, заметив, что Ирина попыталась сделать наоборот.

Она смутилась, исправила оплошность. Первому налила хозяину, потом принялась обносить детей. «Наверное, это и есть английская чопорность», – подумала она, замечая странную скованность ребятишек, которые не забывали даже говорить «спасибо», не тянулись к пирожным и конфетам, и вообще, вели себя по-английски воспитанно. Маша сидела с бледным постным лицом, Люба прятала глаза, ей попала смешинка. Лишь один сэр Йорик был благодушен, как бы не замечая общей натянутости.

– Леди и джентльмены! – начал он, когда чай со сливками или же, точнее, сливки с чаем оказались в чашках. – Я хочу поздравить вас с национальным праздником вашего государства, чья историческая роль в мире неоспорима и весьма велика, благодарение Богу, ниспославшему мир и благодать на вашу землю, любовь и покой в ваши сердца. С вашего позволения, я восславлю Всевышнего, вам же как атеистам предлагаю попросту возрадоваться от души, позабыть распри и обиды, сомкнуться в день национального единения друг с другом и всею нацией, давшей миру величайшие умы и сердца.

Леди и джентльмены слушали старого писателя со вниманием, следя за его плавными благородными жестами, оборками кружевных манжет, белоснежным жабо, золотыми нитями парчи, мерно колыхавшимися буклями. Лишь Любаша со свойственной ей живостью не могла справиться со смешинкой и едва удерживалась от смеха. Она кусала губы, но в глазах прыгали искры веселья.

Рыжий кот Филарет лежал на брюхе в кресле, как сфинкс, полуприкрыв зеленые глаза и подогнув под себя лапы.

– От имени королевы и ее правительства разрешите заверить вас в искреннем уважении, которое питает моя нация к вашей, и пожелать нашим народам спокойствия, мира и процветания! – закончил сэр Йорик.

Дети оживились. Упоминание королевы наконец-то прояснило картину: это была сказка, игра, домашний театр, который устроил здесь славный старичок со странным именем Йорик. Руки потянулись к конфетам, Мария Григорьевна взялась за нож, чтобы разрезать пудинг, зазвякали ложечки.

– Спасибо вам, сэр Йорик, за добрые пожелания нашей стране и нашему народу, – с достоинством ответила Ирина.

Йорик поклонился.

– А вы хохотушка, Любовь Викторовна! – вдруг воскликнул он, грозя Любаше пальцем, на что она залилась смехом в голос и окончательно разрядила обстановку.

Полилась оживленная беседа, в которой непостижимым образом участвовали все, включая Хуанчика. Лишь Митенька не проронил ни слова; он воровато поедал пирожные, будто боялся, что их сейчас отберут. Говорили о демонстрации, о школьных делах, о последних событиях в кооперативе, более всего о рейде. Егорка осмелился напомнить о ночных гостях старика, ему хотелось узнать, точно ли они артисты.

– О да, это большие артисты» – воскликнул сэр Йорик, поднимая указательный палец. – Кстати, любезные дамы, я надеюсь, что вы не откажете мне в маленькой просьбе. Я вам потом изложу. Речь идет о небольшой услуге, сущем пустяке… Это нисколько вас не затруднит, но будет любопытно, надеюсь.

Женщины насторожились.

– А что нужно? – спросила Любаша.

Сэр Йорик приложил палец к губам, косясь на детей: мол, не место. Чаепитие продолжалось; пудинг удостоился похвал англичанина, все три женщины были на седьмом небе.

В комнате совсем стемнело, и сэр Йорик зажег свечи в канделябре. Пламя их разбросало по стенам зыбкие тени сидящих за столом с цветными нимбами шариков, как бы расширило их круг и в то же время сблизило. Когда проснувшийся Ибрагим Демилле испустил крик, требуя, чтобы его покормили, Любаша отошла от стола в тень и там, на диване, выпростав грудь, принялась кормить младенца.

И это не показалось никому странным и неуместным, потому что семья была в сборе и старый дедушка Йорик уже готовился запустить руку в кружевных манжетах в картонную коробку, где лежали надписанные пакетики с подарками для детей.

Глава 32. Покушение

Какое мучительное занятие – вспоминать пальцами собственную юность! Я уже испытал его однажды, когда после двадцатилетнего перерыва уселся за фортепиано. Это случилось лет семь назад, после покупки пианино фабрики «Красный Октябрь». Я прикоснулся пальцами к клавишам и начал играть этюды Черни по мышечной памяти. Странное и горькое чувство! Будто играешь не ты, а кто-то другой внутри тебя, проснувшийся вдруг и вспоминающий мимолетный сон. Каждый звук неожидан, каждый аккорд удивителен! Пальцы сами выстраиваются в нужную комбинацию и нажимают на клавиши с ужасом, готовые отпрянуть, услышав фальшь. Но аккорд взят правильно, он совпадает с оттиском, оставшимся в памяти, и ты играешь дальше онемевшими пальцами, пока не наткнешься вдруг на провал. Приходится начинать сначала и снова подкрадываться к выпавшему из памяти месту, пока на пути не обнаруживается новый провал, и тут пальцы отказываются вспоминать – пробудившийся навык умирает навеки.

Больше я не садился за фортепиано.

Точно такое же ощущение я испытал, приступая к достройке спичечного дома. Спички выпадали из огрубевших пальцев, не желали вставать на нужное место… Вскоре руки были в клею, первая опора для задуманной когда-то террасы поехала вбок… Я оторвал ее и начал сначала.

Навык возвращался постепенно, и все равно мне не нравилась моя работа: она была грубее и суше юношеских опытов. Она была фальшива.

Очень раздражал электрический свет, которым приходилось пользоваться с утра до вечера из-за постоянной темноты в окнах. Я не переставал клясть в душе архитекторов и строителей, установивших дом в столь неудобном месте. Судя по планировке квартир и лестничных клеток, дом принадлежал к тому же типовому проекту, что и наш кооперативный дом на улице Кооперации, следовательно, был выстроен лет десять-двенадцать назад. Вероятно, имели в виду, что старый дом, впритык к которому поставили этот, будет снесен, чтобы построенное здание получило доступ к свету. Но… признаков сноса соседнего дома пока не видно. Могло произойти все что угодно, у нас это не редкость: урезали фонды на капремонт, перенесли в план следующих пятилеток или же попросту забыли.

Николая Ивановича и его дочь, с которыми я регулярно общался, этот вопрос почему- то не занимал.

– У нас в Петербурге, как ни крути, светло не будет, – сказал Николай Иванович. – Потеря небольшая.

Аля постоянно забегала ко мне, так что я тоже с этим смирился, как они с темнотою в окнах. Она осуществляла авторский надзор за проектом спичечного дома. И хотя автором был я, в этих словах нет преувеличения: и по возрасту своему, и по заинтересованности, и по тому, наконец, что мою игрушку помнила с малолетства, она была гораздо ближе к идее спичечного дома, чем сам автор. В данном случае я выполнял роль прораба. Неумелого прораба, я бы добавил.