Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 132)

Вася укоризненно и печально просвистал музыкальную фразу.

– Тебе хорошо говорить, – сказал я. – Ты поешь и поешь. И не задумываешься, зачем поешь. Проза же так не пишется.

Вася свистнул с возражением.

– Согласен, дело не в этом. Просто мне надоело, просто я не знаю – куда привести своих героев и куда идти самому… Пришла бы лучше Сашенька, как считаешь?

Щегол запел ликующе и взлетел под купол клетки.

И в ту же секунду раздался звонок в дверь.

– Вася, ты гений! – я торопливо натянул домашний костюм и поспешил отворять.

На пороге стоял майор Рыскаль в длинном бежевом дождевике, держа в руках какие-то красные тряпки.

– Здравствуйте, Игорь Сергеевич, – упавшим голосом произнес я.

– Здравия желаю, – кивнул он.

– Проходите.

Игорь Сергеевич зашел в комнату и уселся на стул.

– Я сразу к делу, – начал он, косясь на щегла. – У вас сегодня занятие объединений?

– Да, сегодня среда, – отвечал я.

– У меня к вам просьба Правления: после занятия не отпускайте мужчин-кружковцев. Сегодня рейд добровольной народной дружины…

С этими словами он положил на столик красные тряпки. Это были повязки дружинников.

– Но ведь дело добровольное… – возразил я.

– Добровольное. А вы убедите… Так сказать, практическое занятие. Будет материал для сочинений. Для них и для вас.

– У меня есть материал для сочинения, – сказал я.

– Сомневаюсь. Вы уж извините, – сказал персонаж.

Я издал внутренний стон, а щегол Вася – насмешливый свист. Рыскаль терпеливо смотрел на меня. У него были усталые глаза человека, смирившегося с полетами кооперативных домов, но не смирившегося с недостатками.

– Где же дежурить? – спросил я, сдаваясь.

– В нашем доме.

– Хорошо, я попробую…

– Чудесная птичка, – майор потеплел. – Как вам Маринкины сказочки? – спросил он после паузы извиняющимся тоном.

– Милые, – кивнул я.

– Она притащила вашего Лоренса Стерна. Я почитал… По-моему, баловство. Может, чего не понял? – спросил майор.

– Нет, почему же. Баловство, это вы правильно сказали.

– Зачем же тогда издают? – озабоченно спросил майор.

– Это талантливое баловство, – сказал я.

– Ну… тогда… Хотя талантливое баловство – оно похуже будет, чем простое, – заметил майор.

– Почему?

– Симпатично выглядит, вроде как конфетка в яркой бумажке… А конфетки-то и нет.

– Я вас уверяю, Игорь Сергеевич, там есть конфетка, – холодно произнес я.

– Может быть… – пожал он плечами и поднялся со стула. – Значит, в двадцать три часа. Сбор в штабе, – сказал он на прощанье.

«Ну вот тебе и сюжет. И изобретать не надо», – меланхолично подумал я, вытаскивая футляр с машинкой из-под раскладушки и вновь заправляя пустой лист в каретку.

«Посвящается майору Игорю Сергеевичу Рыскалю», – напечатал я посвящение под номером главы и принялся стрекотать на пару с Васей в пустой комнате с лакированным полом, в который поближе к окну упирался стоймя тонкий солнечный лучик, невесть откуда залетевший в мое жилище.

…Прошла неделя с того дня, как Игорь Сергеевич Рыскаль подал рапорт, в котором просил начальство освободить его от обязанностей коменданта кооперативного дома на Безымянной и уволить в запас в связи с достижением им пенсионного возраста, учитывая выслугу лет. Рапорт был подписан, хотя и без удовольствия. В разговоре с начальством Рыскаль выразил убеждение, что такая мера, как назначение Управлением особого коменданта на данный объект, более не является необходимой. В кооперативе существует крепкое Правление, организован клуб для трудных подростков, начала действовать добровольная народная дружина. Доводы веские, что и говорить, поэтому начальство решило: быть посему.

Игорю Сергеевичу задали лишь один вопрос личного свойства:

– Вы сами собираетесь переезжать из дома, Игорь Сергеевич?

– Нет, – сказал бывший уже майор.

В этом его «нет» и крылась разгадка внезапного и, как многим показалось, поспешного решения Игоря Сергеевича. Связывали рапорт с обидой, усталостью, бессилием – только не с тем, что руководило Рыскалем на самом деле. А руководило им искреннее и хорошо обдуманное желание дать кооперативу гражданское правление, избавить от опеки со стороны органов милиции – то есть, я имею в виду, от такой непосредственной и постоянной опеки. Игорь Сергеевич после длительных раздумий пришел к выводу, что этот шаг на пути преобразования вверенного ему объекта в дом коммунистического быта является совершенно необходимым и закономерным.

Рыскаль решил, что дому надо предоставить самоуправление на демократической основе, тогда, может статься, исчезнут те зловещие явления злоупотреблений, пассивности и прямого хулиганства, что обнаружились в кооперативе в последние полтора месяца. И он пожертвовал своею должностью и окладом, постановив, однако, что останется в кооперативе и будет бороться за коммунистический быт.

Прошедшие несколько месяцев основательно изменили взгляды майора на руководимых им граждан и вообще на способы руководства, когда имеешь дело с коллективом. Если раньше сограждане; шествующие куда-нибудь плотной толпою – будь то футбольное состязание или похороны популярного актера, – воспринимались как безликая масса, сплошной поток, к которому можно было применять законы физики для жидкостей или газов, то теперь каждый член толпы кооператоров, шагающих под его руководством к здоровому быту, имел свое лицо и характер, требовал индивидуального внимания. Майор обнаружил, что излюбленные им когда-то заграждения, барьеры, турникеты и указательные знаки, которые исправно работали применительно к толпе, в кооперативе теряют свои свойства, порождая лишь пассивность и безволие. На первых порах еще куда ни шло: четкие приказы майора, военная дисциплина и твердость решений помогли преодолеть ужасные последствия перелета, но как только кооператоры опять получили мало-мальски условия для житья, как тут же расползлись по своим квартиркам, стали уклоняться от постановлений, игнорировать приказы, а сам майор Рыскаль превратился в постоянную мишень для анекдотов и шуток не совсем приятного свойства. Майор не мог забыть анонимный подарок, обнаруженный им однажды на рабочем столе в штабе. Это был кубик Рубика, все элементы которого имели одинаковые красные нашлепки – куда ни вращай, никаких перемен. Намек был более чем прозрачен. Дарственная надпись на одной из граней, выполненная шариковой авторучкой, с издевательской почтительностью гласила: «Игорю Сергеевичу Рыскалю с любовью от учащихся кооператива “Воздухоплаватель” для решения интеллектуальных задач».

Майор кубик не выбросил, с тяжелым сердцем положил в сейф.

Очень докучали меры по предупреждению разглашения: доставка почты с улицы Кооперации, куда по-прежнему приходила корреспонденция кооператива, разговоры с жильцами по поводу приехавших родственников и знакомых, постоянные устные напоминания о необходимости хранить тайну, взятие подписок. Меры эти, представлявшиеся разумными и необходимыми в первые дни после перелета, ныне уже утратили свою актуальность, но инструкции продолжали действовать, и Рыскаль, скрепя сердце, продолжал их выполнять. Давно уже затихли разговоры в городе о странном происшествии, горожане занялись другими слухами и делами, но майор по-прежнему вынужден был проявлять бдительность, впрочем не приводящую к результатам. Далеко не все кооператоры обращали внимание на предостережения майора; многие давно уже под большим секретом или без оного сообщили о случившемся родственникам, друзьям и приятелям и убедились, что утечка информации не привела к разрушению основ. Мало ли чего не бывает в жизни! Есть случаи и похлеще… Неудивительно, что в этих условиях постоянная бдительность Рыскаля вызывала неудовольствие и опять же насмешки. Баснописец Бурлыко, имевший зуб на майора со времен знаменитого банкета, пустил по кооперативу каламбур, назвав тщательно оберегаемую тайну «секретом Милишинеля». Рыскаль каламбура не понял, пока ему не растолковал Файнштейн: звуковая ассоциация с Полишинелем, Игорь Сергеевич, и намек на ваши милицейские погоны. Впрочем, каламбур большого успеха не имел ввиду необразованности кооператоров.

Более всего Игоря Сергеевича поражали безынициативность и какая-то тупая школярская покорность большинства кооператоров. Если можно уклониться – с удовольствием, ежели нельзя – что поделаешь, придется подчиниться, но без малейшего проблеска мысли, без любви и творческой жилки. А ведь делалось все для них! Люди выходили на субботники, являлись на собрания, отбывали положенное – минута в минуту – и вяло расползались по домам. Словом, вели себя в точности так же, как толпа во время массовых скоплений, управляемая барьерами и живыми цепями. Однако то, что когда-то нравилось Игорю Сергеевичу и сообщало ему гордость за хорошо проделанную работу, здесь, на Безымянной, приводило в уныние. Он, конечно, не додумался до мысли, что поведение кооператоров есть следствие многочисленных барьеров, воздвигаемых тут и там (в том числе и им самим, майором Рыскалем), но неясная тоска все больше посещала его. Покорность толпы когда-то нравилась майору, покорность же коллектива удручала.

Обдумывая причины этого явления, Игорь Сергеевич пришел к выводу, что его подопечные привыкли ждать готовенького, надеются на чужого дядю (в данном случае – на него), лишены ответственности и проч. – то есть стал думать о кооператорах примерно так, как думают о детях, слишком опекаемых заботливыми родителями и потому растущих оболтусами. Тут надобно подчеркнуть, что Игорь Сергеевич действительно относился к кооператорам с оттенком родительского чувства, то есть любил их, заботился, хотя и обижался по временам, ощущая недостаточное понимание его забот. Кооператив стол кровным делом Рыскаля, как прежде были массовые скопления; он привязался к нему душою, потому и смог принять трудное, но необходимое решение.