Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 134)

– Знаю. Я за опрос.

– В таком случае я попрошу руководителей групп взаимопомощи подготовить бюллетени и урны для проведения опроса, – сухо закончил заседание Светозар Петрович.

Члены Правления молча разошлись. Рыскаль остался на месте. Он угрюмо смотрел в стол, размышляя. Предстоящий референдум наводил на грустные мысли. Он вспомнил надпись в лифте, вспомнил кубик Рубика и досадливо хмыкнул, крутнув головой, как бы пытаясь отвязаться от этих воспоминаний.

В штаб заглянула Клава.

– Ну что? – спросила она несмело.

– Референдум назначили, – ответил майор.

– Ох… – глаза Клавы в испуге расширились. – А что это, Игореша?

– Голосовать будут.

Тайное голосование провели тем же вечером. Руководители групп взаимопомощи с импровизированными урнами, которыми служили баночки для растворимого кофе, обошли все квартиры своих подъездов. В каждой квартире ответственному квартиросъемщику предлагалось написать на бумажке одну из двух фамилий – Ментихин или Рыскаль – и опустить в баночку. Уже к полуночи в штабе собрались председатель Правления, два его заместителя и три руководителя групп: Завадовская, Ментихин и инженер Карапетян, не присутствовавший на заседании. Полковник Сутьин отсутствовал по неизвестной причине, вместо него голосование проводила Вера Малинина.

Баночки были поставлены на стол Игоря Сергеевича. Рыскаль старался скрыть волнение. Когда он посмотрел на старика Ментихина, то увидел, как резко обозначились склеротические жилочки у того на щеках, а пальцы мелко дрожат. «Что же это? Стоит ли того?» – с тоской подумал майор, но отступать было поздно, Файнштейн открыл первую баночку и вынул бумажку.

– Ментихин, – прочитал он.

Завадовская, выполнявшая обязанности секретаря, поставила палочку на листе рядом с фамилией председателя.

– Рыскаль… Рыскаль… Ментихин… – читал Файнштейн бесстрастным голосом.

Клара Семеновна исправно ставила палочки.

– «Нам, татарам, один…» – прочел Файншейн.

– Что? – вскинулась Завадовская.

– Бюллетень недействителен, – поправился Файнштейн.

В результате вскрытия урн и подсчета голосов, что заняло около часа, выяснилось: Рыскаль получил голоса ста семидесяти квартир, Ментихин – восьмидесяти трех, двадцать семь бюллетеней оказались недействительными, в семи квартирах голосование не проводилось ввиду отсутствия жильцов.

Файнштейн объявил итоги подчеркнуто официально. Зачитав протокол счетной комиссии, он повернулся к Рыскалю.

– Поздравляю вас, Игорь Сергеевич…

Майор отвернулся в угол, где стояло переходящее красное знамя жилконторы; члены Правления услышали странные звуки, похожие на кашель; Рыскаль рыдал.

– Народ – он знает… – удовлетворенно проговорила Малинина.

Минута слабости прошла; Игорь Сергеевич обернулся к столу, где высоким ворохом навалены были мятые бюллетени, и, оперевшись костяшками пальцев на край, сказал:

– Благодарю за доверие. Заседание Правления назначаю на завтра, в девятнадцать ноль-ноль.

Шел второй час ночи.

…Таким образом, произошла смена власти в нашем кооперативе с военной на гражданскую, при том что власть не изменилась.

Засыпая в тот день, майор слышал отдаленные звуки гулянья, доносящиеся с верхних этажей, и хотя ему приятно было сознавать, что это, может статься, празднуют его победу избиратели, мысль об искоренении пьянства в доме крепла в нем. Начиная со злосчастного банкета, она все время не давала покоя Рыскалю, с этой бедою он связывал многое в кооперативе: и беспорядок на лестнице, и разобщенность жильцов, и демографические изменения, выразившиеся в повышенном проценте пришлых алкоголиков (двадцать семь бюллетеней испортили! Кто же, как не они? «Нам, татарам…») – короче говоря, майор затаил крепкую обиду на пьянство и порешил вытравить его в кооперативе. Теперь, с изменением статуса Рыскаля, это представлялось ему делом более удобным, что ли, поскольку искоренение пьянства милицией никогда не приводило к нужным результатам, пока в дело не включалась общественность. Теперь Рыскаль был ее уполномоченным, получившим безоговорочный мандат на власть.

Игорь Сергеевич не мог понять пьющих. Чего им не хватает? Сам он, бывало, выпивал рюмочку-другую по праздникам, относясь к этому исключительно как к ритуалу, но тягу к вину отрицал начисто. Разговоры об алкоголизме как о болезни, наркологические мудрствования в глубине души раздражали его. Он был уверен, что алкоголизм – не более чем распущенность, которую каждый человек в силах не допустить или же справиться с нею. Таких примеров хватает. Взять хотя бы Спиридонова, нового кооператора, сразу завоевавшего симпатии майора своей общественной активностью. Рыскаль беседовал с ним, перед тем как организовать клуб подростков: надо было знать, что за человек берется за дело. Лагерное прошлое Николая Ивановича не смутило майора: чего раньше не бывало! Однако когда Спиридонов признался, что после лагерей в течение семи лет пьянствовал по-черному, Рыскаль насторожился. «Представьте себе, Игорь Сергеевич, – признался трамвайщик, – однажды дочкино пальто пропил, Алечкино… Не знаю, как Надя выдержала. Дошел я до последней черты, но не переступил. С тех пор восемнадцатый год в рот не беру!» Николай Иванович справился сам, помогала ему только жена Надежда Семеновна. Почему же другие не могут? Особенно недоумевал Рыскаль, когда пагубная страсть затягивала людей образованных, интеллигентных. Им-то что нужно? Должны понимать… Демилле этот, муж Ирины Михайловны, от которого хлопот полон рот, или еще похлеще – генеральская дочь! У Рыскаля в голове не укладывалось. С войны привык относиться к генералам как к существам высшего порядка, полубогам, а тут – на тебе! Скольких усилий стоило добиться, чтобы отдали из дома малютки мальчика. Кстати, надо зайти проведать, подумал майор, внезапно и с нежностью вспомнив сиротского пацаненка – как встретил его в щели с новой мамашей, – принаряженного, в вязаной шапочке с помпончиком… С этой нежной мыслью Рыскаль уснул.

Уже на следующий день на заседании Правления с новым председателем было решено провести оперативный рейд народной дружины, посвятив его памяти генерала Николаи. Мысль о посвящении, как выяснилось, подал старик-общественник, занимавшийся в клубе с трудными подростками, а Николай Иванович обнародовал. Рыскалю бы и в голову не пришло, не любил он этих затей и не понимал, но ее активно поддержали дворники, вызванные на заседание для организации рейда. «Не так казенно будет, Игорь Сергеевич! Мы выпуск “Воздухоплавателя” подготовим, тоже памяти генерала, по материалам рейда…» – убеждал Храбров. Рыскаль согласился.

К назначенному дню инженер Карапетян при помощи дворников обновил гирлянду освещения в щели, куда выходили двери парадных: заменил перегоревшие лампочки, над каждым подъездом установил мощные ртутные светильники. Вечером щель горела, как раскаленная добела проволока.

В двадцать три часа в штабе собрались дружинники с красными повязками на рукавах. Подошли самодеятельные литераторы во главе с руководителем объединения. Все были сосредоточены, переговаривались вполголоса. Саша Соболевский мерцал фотовспышкой. Было нервно.

Рыскаль позвонил в медвытрезвитель и вызвал фургон.

– Начнем, товарищи, – сказал он, положив трубку и обведя собравшихся строгим взглядом.

Группы одна за другой принялись покидать штаб. Разработанный Рыскалем план состоял в следующем: сначала прочесать все лестницы от первого этажа до последнего, потом приступить к досмотру подозрительных квартир.

В штабе у телефона остался дежурить Светозар Петрович. Клава и обе дочери Рыскалей кипятили чай и готовили перевязочные средства.

…Потом уже, работая над спецвыпуском «Воздухоплавателя», баснописец Бурлыко пустит очередную шутку, назвав эту ночь «Варфоломеевской», но тогда было не до шуток. Отряды дружинников, бесшумно проскользнув по щели к дверям подъездов, устремлялись на верхние этажи, обшаривая кулуары площадок и закутки мусоропроводов. Попутно специальные разведчики-слухачи, приникая ушами к дверям, прослушивали, не раздаются ли из квартир подозрительные шумы: ругань, крики, звяканье бутылок. При обнаружении оных дверь помечали мелом, однако пока в квартиры не входили. Работали на площадках. Зазевавшихся алкашей, распивающих парами и на троих свои бормотушные бутылки, брали быстро и бесшумно. Как правило, алкоголики располагались у мусоропроводов, поставив бутылку на крышку люка. Их моментально вталкивали в лифт и спускали на первый этаж, где они попадали в руки дворников, поддерживаемых Бурлыко, Завадовским и гигантом Вероятновым. Точно карающая молния, прорезала темноту фотовспышка в руках Соболевского, и ослепленные ею алкоголики попадали в щель, где на них наваливался мертвенно-синеватый свет ртутных ламп. Конвоируемые, а иногда и ускоряемые дружинниками несчастные следовали быстрой пробежкой к выходу на Подобедову, где их, урча мотором, ждал фургон «Спецмедслужба» с гостеприимно распахнутой задней дверцей. Не замедляя скорости, чему способствовали три сержанта милиции, нарушители порядка влетали туда, как в черную дыру, и исчезали из глаз. Тем, кто не мог двигаться исправно, помогали это делать, фургон постепенно наполнялся пьяными слезами, криками и угрозами.

Кроме распивающих на площадках, хватали так называемых «гонцов», устремлявшихся из квартир за бутылками, случалось, в одной рубашке на голое тело и сжимавших в кулаке мятые рубли, а также возвращавшихся обратно с добычей, найденной поблизости у водителей такси. Квартира тут же помечалась мелом, а «гонцы» пополняли компанию в фургоне.