Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 130)

С каждым днем мой новый знакомец все более заинтересовывал меня своими взглядами и суждениями, и хотя его воспитательные цели просвечивали сквозь них, как письмо сквозь папиросную бумагу – да он и не скрывал того, что хочет «вернуть меня к жизни», как он выразился, – за ними угадывалось большее, чем добропорядочность. Чувствовалось, что поступками и речами Николая Ивановича руководит какая-то высшая идея, которую я старался угадать в наших разговорах. Не скрою, временами это меня раздражало, я уходил к себе и мерил шагами пустую комнату, продолжая мысленно спорить с ним и находить аргументы в свою защиту. Но почему я должен защищаться? Я не нарушал закона и не сделал никому зла, исключая, быть может, Ирину и Егора, которым я доставил много неприятностей. Остальное относилось лично ко мне: и забытое призвание, и потеря целей, и безволие, и женщины, и пьянство… Я отнюдь не горжусь этим, более того, я страдаю и завидую сильным людям, но мои пороки относятся к моей жизни, я за них плачу, и никому нет никакого дела до моего «воспитания».

Я и сам бы хотел вернуться к жизни, но – сам! сам! Мне не нужно духовных пастырей. Довольно я на них насмотрелся.

Впрочем, к какой жизни я хотел бы вернуться? К той – с ежедневными архитектурными прописями привязок и типовухи? С ежеминутными компромиссами? С удушающей паутиной всеобщих связей и блата – даже в вопросах искусства? С густой патокой демагогии? С непрерывным унижением личности везде и всюду – начиная с автобуса и кончая общим собранием нашего Союза? Нет, уважаемый Николай Иванович, к той жизни я возвращаться не хочу. Лучше сопьюсь.

Постепенно я узнавал прошлое семьи Спиридоновых. Дед Николая Ивановича – Игнатий Лукич Спиридонов, из разночинцев, в возрасте двадцати лет участвовал в знаменитом «хождении в народ», за что был сослан административно на поселение в Иркутск. Там он женился, работал служащим Забайкальской железной дороги, имел троих детей. Младший сын Иван, родившийся в восемьдесят седьмом году, перед началом Первой мировой войны вступил в партию большевиков, участвовал в Гражданской войне – сначала в Сибири, с Колчаком, потом на Дону, после революции работал в Наркомземе, позже переехал в Ленинград к своей невесте. Она была моложе его на семнадцать лет, вышла из дворян. В тридцатом году родился сын Николай, а через восемь лет мать его навсегда исчезла. Ивана Игнатьевича не тронули. Он пережил с сыном блокаду, а в сорок девятом его ждало новое испытание: Николая арестовали на втором курсе исторического факультета Университета и получил он десять лет лагерей.

– Я занялся историей кружка «лавристов» в Петербурге, куда входил мой дед, – сказал Николай Иванович. – Ну и дозанимался…

– Кто это – «лавристы»?

– Петр Лаврович Лавров, слыхали?

– Смутно, – признался я. – Знаю, улица есть в Ленинграде вроде бы в честь революционера.

– Вроде бы… – проворчал Николай Иванович и направился к шкафу.

Он вынул оттуда старую книгу, протянул мне. Книга была в коричневом переплете, толстая. Я раскрыл ее. На форзаце порыжевшими чернилами было выведена надпись: «И. И Спиридонов. 1931 г. П. Л. Лавров (П. Миртов), Народники пропагандисты 1873–1878 годов. Исторические письма. В одном конволюте».

– Знаете, что меня больше всего огорчает? – сказал Николай Иванович. – То, что мы своих мыслителей не знаем и знать не хотим. Почитайте «Исторические письма». Весьма актуальное чтение!

– Когда это написано? – спросил я, листая том.

– Более ста лет назад, и тем не менее… Почитайте о цене прогресса, например. Или о действии личностей.

– Цена прогресса? – меня это заинтересовало.

– Именно так, милостивый государь, – язвительно проговорил Николай Иванович, устраиваясь против меня на диване И приготавливаясь к речи.

Я уже знал об этой его привычке – зацепившись за термин или факт, тут же прочитать небольшую лекцию, что, по-видимому, доставляло ему удовольствие. Собственно, я не противился. Речи Николая Ивановича были интересны, хотя временами меня окатывало изумление, когда я вспоминал, что этот человек не занимает университетской кафедры, а водит трамвай тридцать седьмого маршрута из Новой деревни на Васильевский остров, объявляет остановки и ругается в депо со слесарями по поводу неисправностей вагона. Поначалу я посчитал, что история – его хобби, конек, и он рад возможности показать свои познания, однако я все чаще убеждался, что история, как ни странно, стала для этого человека руководством к собственной жизни и деятельности, с чем я сталкивался впервые.

– Вы уж простите, я тоже в некотором роде «лаврист», как и мой дед, так что убеждения Петра Лавровича в значительной степени – мои убеждения. В этой книге, – Николай Иванович указал на том в моих руках, – он говорит о том, в частности, что человечество платит огромную цену в виде жизненных тягот, неудобств и лишений за то, чтобы отдельные, редкие его представители могли стать цивилизованными людьми, то есть овладеть наукой и культурой. За что же такая цена заплачена? Только ли за то, чтобы избранные могли наслаждаться своими знаниями и духовными богатствами? Нет, дорогой мой, на этих людях лежит ответственность за прогресс общества. И на вас, в частности, тоже лежит эта ответственность…

– Ах, вот вы к чему? Я думал, вы отвлеченно… – протянул я.

– Извините, отвлеченно не умею. Вы человек образованный, культурный, умный, если не ошибаюсь… Не так ли?

– Допустим, – кивнул я.

– Тогда прямой вопрос по Лаврову: как вы участвуете в историческом прогрессе нашего общества?

– Ого, куда хватили! – воскликнул я. – Я же не депутат Верховного Совета!

– Петр Лаврович ни слова не говорит о должностях или званиях человека, призванного осуществить прогресс.

– Но давайте реально, Николай Иванович! Что от меня зависит? Я же ничего не могу!

– Позвольте, – он остановил меня жестом руки. – Вы всем довольны, что у нас творится?

– Вы же назвали меня умным человеком…

– Значит, не всем. Желаете ли вы общественного прогресса?

– Очевидно, желаю, – пожал плечами я.

– Следовательно, вы критически относитесь к действительности и желаете ее улучшения, но уверены, что сделать ничего не в силах?

– Да, примерно так.

– Значит, вы и вправду – умный человек, – улыбнулся Николай Иванович. – Мне слова Лаврова вспомнились: «Хороший критик существующего – умный человек; но лишь тот, кто решается действовать на основании своей критики, – человек нравственный…»

– Знаете, я не слишком высокого мнения о своей нравственности, – сказал я, чувствуя себя уязвленным. – Так что Петр Лаврович, по-видимому, прав, царство ему небесное.

– Но зато я высокого мнения о вашей нравственности, – заметил Николай Иванович. – В потенции, так сказать… Однако вы бездействуете.

– А что прикажете делать? – я не на шутку обозлился. – Писать в газеты? Морды бить? Своими руками душить хапуг, бездарей и сволочей?

– Никого душить не нужно. Вам как талантливому архитектору достаточно строить дома, соответствующие вашему таланту. Это и будет ваш вклад в прогресс.

– Нет, вы наивный человек! Вы идеалист, Николай Иванович! – не выдержал я.

Николай Иванович как-то поскучнел, тень упала на его лицо. Несколько секунд он сидел молча, уйдя в себя. Потом глаза его блеснули, он обратился ко мне с неожиданной энергией.

– У вас талант! Стыдно! Вы цвет нации, ее надежда! Я не только о вас, я и о других – писателях, физиках, врачах, актерах! Под угрозой национальная культура, экономика… Нация спивается, бездарные чиновники обнаглели… Я идеалист, видели! У нас в депо я – рабочий человек – дал слесарю, рабочему человеку, рубль, чтобы он починил мой вагон, а это его прямая обязанность! Нет, Евгений Викторович, я не идеалист… А вы и такие, как вы, могут себе позволить устраниться в этот момент! Вы когда-нибудь думали о том, что ваш талант – это достояние нации?

– Нет, – сказал я.

– А это так, дорогой мой! Неужели у вас сердце не болит за Россию?!

Николай Иванович раскрыл том Лаврова.

– Послушайте. «Если личность, сознающая условия прогресса, ждет сложа руки, чтобы он осуществился сам собой, без всяких усилий с ее стороны, то она есть худший враг прогресса, самое гадкое препятствие на пути к нему. Всем жалобщикам о разврате времени, о ничтожности людей, о застое и ретроградном движении следует поставить вопрос: а вы сами, зрячие среди слепых, здоровые среди больных, что вы сделали, чтобы содействовать прогрессу?» Что скажете на это?

– Но что я могу сделать один?

– Почему вы считаете, что вы один? У вас самомнение, Евгений Викторович…

– Скажите честно, Николай Иванович, на вас ведь как на белую ворону смотрят в вашем парке? – спросил я.

– Хуже. Как на красную ворону, – рассмеялся он и внезапно поднялся с места, прерывая беседу.

Разговоры наши всегда кончались именно так: он поднимался и уходил. Иногда перед этим взглядывал на часы. Я уже знал, что он уходит в подростковый клуб, расположившийся в этом же подъезде, в трехкомнатной квартире первого этажа. Однако чем занимается там Николай Иванович, было пока загадкой.

Поневоле и мне приходилось подниматься к себе на седьмой этаж и коротать время за книгами или спичечным домом.

Когда Аля принесла канцелярский клей, я разложил на столике старую газету, высыпал спички и поставил рядом свой Дворец коммунизма. При внимательном взгляде на него обнаружилось, что спички, из которых он был сложен, пожелтели; когда я поднес к башенке одну из новых, она резко выделилась на желтоватом фоне.