Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 1 (страница 8)

— Ожидал, это вещь предсказуемая и отчасти знакомая. Я человек обеспеченный и прилично выглядящий. По традиционным интеллигентским представлениям — я хорошо понимаю, как они формируются, и не обижаюсь, — обеспеченный человек не должен прикасаться к святыням, у него это не получится.

— Правду сказать, эти люди в России кое-что сделали для формирования такого предрассудка...

— Конечно. Но это тоже снобизм, только навыворот. Есть целая категория фэнов, которые по определению не в силах поверить, что я люблю «Обитаемый остров», что я его в детстве перечитывал без конца, что хотел его снимать... Меня радует такая реакция, не поверите. Я по опыту «Девятой роты» знаю: чем активней твою картину не принимает меньшинство, тем горячее полюбит большинство.

— Ну, я вот «Роту» не особенно принял...

— Я знаю. Но тут другой случай: у вас есть к картине претензии, вам бы хотелось ее видеть жесткой и черно-белой, у вас вопросы к ее смыслу — нормально. У других — претензии не к фильму, а ко мне: к тому, что фильм об афганской войне снимает ассоциирующийся с тусовкой человек по фамилии Бондарчук. А претензии к фильму я воспринимаю нормально — я знаю, что Никите Михалкову она не особенно нравится, но мне это не мешает им восхищаться и с нетерпением ждать, когда он закончит «Утомленных солнцем-2».

— Он же вроде закончил?

— Нет, там еще четыре месяца досъемок.

— У него-то какие претензии к «Роте»?

— Ему кажется, что там неопределенность в финале, что недостаточно громко звучит тема неблагодарной Родины, которая фактически бросила своих и сама себя предала... но я же не про Родину снимал, точней, не только про нее. Это про мое поколение, ровесников моих, которых из трещащей по швам, но все еще нормальной позднесоветской жизни изъяли и кинули в большую войну. На которой убивают. И тогда вопрос: на чем будет держаться их готовность убивать и, если потребуется, умирать? Это жестокий довольно вопрос, потому что личного их интереса — нет. Война — чужая, земля — чужая, люди непонятные, с другим языком и законом. На каких основах удерживается человек, когда внешних у него нет? Можно призвать, заставить, муштровать в учебке — но потом, когда они попадают туда, видят воровство, прямое разгильдяйство, частое пренебрежение к человеческой жизни вообще, им нужны какие-то внутренние стимулы. Нельзя заставить человека хорошо воевать, удерживая до последнего эту забытую, в общем, высоту. Коротков в сценарии ставит вопрос именно так: почему они — все разные — одинаково героически там держатся и умирают, хотя это не люди сороковых годов, воспитанные в фанатизме? Вот на это я пытался отвечать, как уж получилось — не знаю, но что-то получилось, наверное, если ее смотрели и пересматривали, а многие называли культовой, хоть это не самое лучшее слово.

В «Острове», кстати, сходная проблема. У Стругацких Максим все время повторяет: я из Ленинграда. Он человек из коммунистического Полдня, в котором все социальные проблемы решены. И он вступает в борьбу на Саракше просто потому, что не может видеть несправедливость. Я этот мотив оставляю в неприкосновенности, там это с самого начала заявлено, но нынешний зритель в коммунистический Полдень верит слабо. Чтобы Максим начал рисковать жизнью — и реально погибать несколько раз — за население чужой планеты, у него должен быть стимул более наглядный. Это может быть только любовь, потому что в романе Рада, в общем, возникает и действует редко. А у нас она — центральный персонаж, как и Гай. На глазах у Максима их мир рушится, поэтому он начинает их спасать... а дальше понимает, что отдельно спасти двоих нельзя. Что приходится сначала вписываться в этот социум, а потом взрывать его. И за что я благодарен Юле Снигирь, — это наша Рада, — так это за то, что она сумела сыграть такую девушку. Сильную и беспомощную одновременно. То есть я могу понять, почему этот герой кинулся за нее в такую авантюру.

— А что, одного отвращения к Неизвестным Отцам мало было бы?

— Какое отвращение, они же Неизвестные. Он не видел их до самого конца. Потом, опыт подсказывает, что отвращение все-таки не такая сильная вещь, как любовь, особенно в двадцать с небольшим, как ему там...

— Почему вы сами сыграли Умника? Опять кто-то соскочил с проекта в последний момент?

— Нет, с этого проекта никто не соскакивал. В «Роте» мне действительно пришлось играть, потому что я за двое суток не смог найти замену Фоменко. А Умник — этого я присмотрел себе с самого начала. Это лучшая моя роль, без дураков. С ним все непросто. Он действительно умный, и притом истерик, потому что каждый день в десять утра и десять вечера его страшно крючит, страшней, чем других. Он к этому излучению особо чувствителен, буквально сходит от него с ума, — кстати, палку эту зубную, которую он закусывает во время приступов, ему придумал я. Отцы — чем они особо страшны? Они нежные. Максим Суханов, Папа, отдающий приказ об уничтожении Волдыря ласково и полушепотом. Прокурор Умник, светский человек, немного декадент, нервный, все понимает. Знает, что рано или поздно все это излучение кончится. Втайне хочет, чтобы оно кончилось. Надеется удержаться у власти после этого. Нуждается в Максиме. Самый сложный из всей этой семейки... и самый раздавленный, в общем. Я таких еще не играл, мне интересно было. Сам грим рисовал, мимику придумывал...

— А чей вообще дизайн всех этих машин, поездов, городов?

— Концепцию придумал Кирилл Мурзин — он разрабатывал все визуальное оформление Саракша, вплоть до эмблем родов войск и шрифта пишущих приспособлений. Но если будут претензии — предъявляйте мне, потому что через мои руки все это проходило и часто видоизменялось. Я влезал во все — от конструкции танков до того хрустального гроба, в котором заморозили Раду...

— Кстати, почему заморозили? У Стругацких ее никто не усыплял...

— А! Это «Солярису» привет. Красавица в ледяных кристаллах — это Хари из той сцены, где она, если помните, пьет жидкий кислород.

— Вы любите «Солярис»?

— Раз сто пятьдесят его смотрел, наверное.

— Но у вас и отцу приветов много...

— Да, я с самого начала понимал, что разговоров об этом не избежать, так что есть прямые цитаты — из «Они сражались за Родину», скажем. Я эту картину люблю больше других — ну, еще «Войну и мир»... Я всегда знал, что будут сравнивать, что сравнение будет не в мою пользу, что после отца браться за батальное кино — вообще почти самоубийство, и потому у меня лет десять назад была идея достаточно безумная. Я хотел снять ремейк «Судьбы человека». Самой его знаменитой картины, режиссерского дебюта. Тоже начать с этой истории, но на материале чеченской войны. Тоже самому сыграть главную роль. Чтобы сразу — пан или пропал. Сценарий захотел написать Петр Луцик, и я уверен был — и сейчас уверен, — что он бы его сделал как надо, как только они с Саморядовым и умели. Он написал двадцать страничек и умер, и эти двадцать страничек до сих пор у меня в столе — может, напечатаю когда-то.

— Почти уверен, что эта ваша попытка многим показалась бы кощунственной. И мне тоже.

— А я понимал. Но только на таком риске и можно было заявить себя. Я долго тянул с «Ротой». Мне нужно было девять миллионов на картину, иначе не стоило браться. Это большое кино. И я три года ждал, запускался, останавливался — чтобы она была такая, как я хочу. И «Остров» такой.

— Но на «Остров» вы потратили вчетверо больше. Как, кстати, себя чувствует человек, снявший фильм за тридцать пять миллионов?

— Панически (смех). Чудовищно. Тем более что, помимо Федерального агентства по культуре и кинематографии, помимо «Midland Group» Эдуарда Шифрина, там много просто наших денег — Роднянского, Мелькумова, моих... В картине я уверен. Я не уверен, что она эти деньги отобьет. Это ведь вообще... ну, глаза боятся, руки делают. Но если бы мне с самого начала четко представлялось, что такое 222 съемочных дня... десять месяцев преимущественно натурного военного кошмара... при весьма настороженном отношении населения, потому что во время танковых съемок, допустим, под Севастополем подавили ужей и тем нарушили экологию... Я не рассчитал сил, конечно. В середине съемок у меня был тяжелый нервный срыв, три дня в Москве отлеживался. Так что истерики Умника я хорошо себе представлял. Спасло только то, что команда была стопроцентно понимающая — гениальный оператор Осадчий, художники, актеры, все абсолютно.

— С кем вам было проще всего?

— Я вам могу сразу сказать, с кем было трудней. С Куценко, потому что его постоянно вело в гротеск. А давай у меня будет больше железных зубов? А давай у меня будет больше дредов?! Я все время его уговаривал: хватит, у нас не трагифарс, это нормальная военная драма, хоть и в фантастическом антураже. А легче всего — с Гармашом, потому что он понимает все раньше, чем ты ему начнешь формулировать. С Серебряковым, который вообще — идеальный партнер, слишком идеальный, как убедился я на съемках «Тисков». Мы там в драке так увлеклись, что помяли друг друга с некоторым избытком и потянули мышцы — дня три не могли шевелиться вообще.

— Как ее, кстати, снимали — драку эту? С двух камер?

— С трех. Тодоровский, конечно, всегда был мне другом, но после «Тисков» стал...