Дмитрий Бондарь – О Тех, Кто Всегда Рядом! (страница 24)

Возница подхватывается, тоже тянет. С чавканьем колесо вырывается из размокшей глины, я отпускаю спицу и выпрямляюсь.

— Всего делов-то! — ухмыляется лысый священник.

— Так сделал бы, — бросаю ему, как мне кажется, насмешливо, но он никак не реагирует и грузно переваливаясь с ноги на ногу, лезет в возок, сверкая бледными икрами из-под многократно штопаной хламиды.

Влезаю в седло, в пояс мне цепляются цепкие руки Туату.

— Слушай, — говорю ей, — а из священников вы Анку делаете?

— Мы — нет, — отвечает. — Мы ни из кого Анку не делаем. Мы заперты в Сиде. Забыл?

— Ну я имею в виду Туату вообще, — объясняю ей свой вопрос, а сам объезжаю медленно ползущий возок со святошами.

— Конечно. Нет разницы среди людей из-за рода ваших занятий.

— Что, и короля тоже можете?

— Не все, не всякого и не всегда. Но если нужно будет, то и короля.

Я ровняюсь с возницей, уверенно погоняющим коротконогую коняжку и на правах старого знакомого напоминаю о себе еще раз:

— Слышь, мужик, а возле того рынка меняльная контора есть?

Он не отвечает, потому что во рту у него ароматическая трубка с храмовыми благовониями, вызывающими кратковременный дурман в голове. Он показывает мне растопыренную пятерню, долженствующую означать, что меняльных лавок в той округе наберется не меньше пяти.

У белой башни я сворачиваю. Он не только белая, она еще и огромная! Гороздо больше — раза в три — той, из которой я прыгал на Кюстинской площади. Если бы пришлось прыгать из этой, я переломал бы себе ноги и ребра — самое близкое окошко на высоте семи человеческих ростов. Повезло Карелу и мне, что Клиодна остановилась не в этой белой башне.

Пока добираемся до жилища Донегала, я глазею по сторонам и город мне определенно нравится. Как-то поживее нашей дыры будет: люди снуют, ослы ревут, коты шастают по крышам, возле засорившихся канав суетятся люди в красных безрукавках — видимо, расчищают стоки. В Хармане если бы канава засорилась, то никому бы и дела до нее не было. Мусор сам бы сгнил со временем и утек с дождями. А здесь смотри-ка, чистят! Почему-то осознание этого приводит меня в восторженное состояние.

От рыночной площади в разные стороны тянутся шесть улиц. И улицу Зеленщиков видно сразу — почти у каждого дома первый этаж занимает лавка ботвинников. Всюду лопухи, травки и невиданные мною прежде плоды. Рядом присоседилась улица, видимо, мясников, а чуть поодаль — хлебопеков. Даже вывески специальные не нужны, чтобы понять кто здесь на какой улице. Только интересно, как приезжим найти нужную улицу ночью, когда лавки закрыты?

И народу, народу бродит меж лавок! Только и видно: головы в шапках, простоволосые, в чепцах, с косами и лысые — прямо море голов. Наш бы с дедом мед сюда — вот где оборот был бы! Зря меня дед не слушал, отказывался сюда наведаться. Давно бы уже богаче Шеффера жили.

Мечтания обрываются, потому что я въезжаю на нужную мне улицу. Хорошо бы сразу на постоялый двор, а уже потом искать неведомого мне Донегала, но очень мне хочется закончить дело с Гуусом. Хине-Тепу не возражает. У первого же торговца огородными травами спрашиваю:

— Эй, почтенный, скажи мне, как найти Донегала?

По окладистой бороде и солидной золотой цепи на объемном пузе я понимаю, что передо мной очень важная персона — как бы не сам глава местного цеха поставщиков ботвы. Догадка быстро подтверждается: перед ним вытянулись четыре работника лавки, и он им что-то степенно выговаривал. И сразу соображаю, что если его дом ближайший к рынку, то и оборот у него лучший, а значит, побогаче он будет, чем все остальные — как есть старшина гильдии. Если, конечно, у них здесь есть особые гильдии для зеленщиков или каких-нибудь брадобреев. Про себя называю дядьку Бородой, и тут он снисходит до ответа:

— Зачем он тебе? — любопытничает лениво. — У меня товар не хуже. Бери здесь, найду все, что нужно.

— Я бы взял, почтенный, но у меня денег — даже на пирожок с зайчатиной не хватит.

— Тогда проваливай, — Борода отворачивается в сторону к своим служкам, — много вас таких ходит здесь.

— Если у вас еще кто-нибудь утащит хоть пучок редиски, тупые уроды, — начинает он внушение своим приказчикам, — я вам ваши тупые безглазые бошки поотрываю к Святым Духам. Или не поленюсь, схожу к квартальному и сообщу, что у вас поддельные документы. И поверьте мне, Эти с вами долго разбираться не станут…

Я зачем-то слушаю его страшные угрозы, и мне становится смешно.

— Спасибо на добром слове, добрый человек, — я решаю поблагодарить Бороду за оказанную мне любезность. — Теперь буду знать, как принято обращаться с незнакомыми людьми в прекрасном городе Вайтра.

Он опять поворачивается ко мне, вязко осматривает нас от копыт Феи до моего румяного лица, сплевывает под ноги и заключает:

— Да мне поровну твои знания, сосунок. Будь ты хоть сам королевский племянник. Вали отсюда, если денег нету!

Немигающим тяжелым взглядом он смотрит на меня и я тушуюсь, отвожу глаза и пихаю Фею пятками под ребра, чтобы быстрей пронесла меня и Хине-Тепу мимо неприветливого торговца. Должно быть, тяжело приходится его несчастным батракам. И по их опустившимся плечам я догадываюсь, что очень близок к истине.

Донегал находится в восьмой от площади лавке. Ему лет тридцать, половину лица пересекает багровый рубец, опустивший краешек левого глаза на пару пальцев ниже правого — личность приметная. Он торгует один, без помощников.

И на мой вопрос о Гуусе Полутораруком он задумчиво устремляет взор к небу, тяжело вздыхает и говорит:

— Да когда же это кончится, а? Завязал я! Как от папани получил эту лавку в наследство, так и завязал! Купи лучше травку. Зеленая, свежая. Видишь, еще роса не высохла?

У него на подбородке и горле сухая шелушащаяся кожа, покрасневшая и с мелкими пупырышками. Неприятная личность. Я бы поостерегся покупать у такого петрушку и базилик. Мало ли чем он их поливает? Видимо, так думаю не я один — покупатели к Донегалу не спешат.

— Пять оловяшек, — говорю как бы в задумчивости.

Зеленщик ожидаемо по-доброму улыбается мне, но слова, срывающиеся с его тонких губ, рушат мои надежды:

— Малой, ты из какой дыры сюда приехал? За пять оловяшек я тебе пучок зелени подсохшей могу продать и ничего больше. И только из-за того, что ты убогий и поэтому жалко мне тебя. Еще и чучело какое-то с собой возишь.

Он замолкает, с ленивым любопытством разглядывая мою спутницу, укутанную в свою бесформенную хламиду — только глаза чуть-чуть видны — а я стал думать о необыкновенной дороговизне столичной жизни.

Через четверть часа Донегал начинает хмуриться и заявляет:

— Ехай отсюда, малой. Не загораживай своей кобылой лавку от покупателей.

— Мне нужно к Гуусу, — отвечаю, — а ты дорогу говорить не хочешь.

— А если я тебе по башке вот этой дубиной? — торговец показывает мне суковатую палку, прислоненную к стене у входа в лавку.

— За что? Я законов не нарушаю. Товаром вот интересуюсь. Присматриваюсь тщательно. Но если ты все же начнешь делать глупости, тогда я чуть дальше отъеду, встану там и буду всем желающим совершенно бесплатно показывать свои шишки и синяки, вопить о том, как многоуважаемый Донегал избивает своих клиентов, и призывать проклятья на твою голову. Торговлишка у тебя и так кое-как идет, а через час вообще прекратится навсегда.

Он недобро усмехается:

— А если я позову стражу, то тебе таких тумаков навешают, что сидеть на своей кобыле не сможешь целую седьмицу. И из города тебя точно выкинут.

— Это вряд ли, — беззаботно отмахиваюсь от нелепого предположения. — Я несовершеннолетний, меня трогать нельзя. Ведь не поедет же никто в Харман за разрешением от опекуна на мое задержание? Нет, не поедут.

Он долго задумчиво смотрит на меня, потом на соседнюю лавку, где свои овощи перед какой-то стряпухой расхваливает тощий бледный мужичок. По лицу Донегала пробегает довольная усмешка, он манит меня пальцем и, когда я опускаю к нему голову, он громко шепчет:

— У меня есть к тебе предложение! А давай мы вот как сделаем: я тебя взгрею дубиной, ты отъедешь вон туда, — он показывает направление, — встанешь там и начнешь делать то, что только что мне обещал, но вот орать будешь не про меня, а про Сигмунта — вон он, тощий, стоит, чтоб его Эти прибрали! Сквалыга!

Видя, как я хочу возразить, добавляет:

— А я тебя за это вечером к Гуусу отведу. Бесплатно! А про Сигмунта не волнуйся — плохой он человек. Каждый вечер свою бабу лупит чуть не до смерти, давно пора его проучить, да только нету такого закона. Видишь, видишь, какая у него злая рожа? Так и зыркает по сторонам, норовит кого-нибудь со свету сжить!

Думаю я недолго. Мне не нравится мысль порочить человека выдуманными грехами, но особенного выбора у меня нет, ведь судя по тому, что за пять оловяшек мне пообещали лишь пучок травы, дороговизна в Вайтре отчаянная и каждый грош нужно тратить разумно. Шкуру свою немножко жалко, но я ведь молодой? Зарастет быстро.

— Спутница моя пусть пока у тебя в лавке посидит, — говорю Донегалу. — Или подожди, пока я ее на постоялом дворе пристрою.

— Я подожду, — обещает зеленщик и сразу советует: — Хороший стол в таверне у Тима Кожаные Щеки. Недалеко. И недорого. Если поспешишь, можешь успеть. И вроде бы пустовала у него пара комнат. Прямо по улице до храма, а там справа увидишь — вывеска приметная.