Дмитрий Бабаев – Русско-американское общество: первые шаги (страница 7)

– Благослови всех нас Господь, смею вас заверить, что с профессором, Константином Ивановичем Соколовым, все в порядке, небольшая контузия при выполнении слишком опасного практического исследования, я распорядился позвать лекаря, который вскоре прибудет. Как правильно объявил профессор, этот опыт с…как его там…литимумом был последним в сегодняшней программе лекции. Опыт прошел не по плану, произошел досадный инцидент, но все живы и никто не пострадал. Результат эксперимента должен был быть таким, как вы могли видеть, только менее взрывным и менее опасным. Уверяю вас нами будут предприняты меры в дальнейших экспериментах. А сейчас я прошу всех расходиться – лекция объявляется законченной.

Посетители стали расходиться: сначала неспешно – увиденное и услышанное шокировало присутствующих, затем быстрее и быстрее. В какую-то четверть часа зал опустел.

Назавтра вся златоглавая, а с ней и столица империи поползет слухами о невероятной лекции, припомнят все, разумеется приврут и разнесут быль и небылицы во все стороны. Однако ж здесь и сейчас в опустевшем зале университета предстояло произойти еще одному событию.

Прибывший лекарь вот уже довольно долго проводил осмотр пострадавшего: профессор то открывал рот, показывая язык, то отводил голову то в одну, то в другую сторону, демонстрируя белки глаз, то попеременно закрывал глаза, то показывал ладони рук с внутренней, то с внешней стороны, то просто подвергался тщательному досмотру – наконец, рубашка на груди Константина Ивановича была удалена и проведен осмотр места, где вспыхнул огонь. Лекарь проводил его молча, что-то рассматривая в увеличительное стекло. Окончив осмотр, лекарь поднялся, подошел к присутствующим здесь же Бежину и Магнитскому, оглядел обоих и первую часть своей речи адресовал второму, а вторую – первому:

– профессор немного контужен, но речевые, глазные, слуховые и осязательные навыки в норме, от ранения на его груди появляется шрам. Контузия пройдет – день, два, много – неделя. От шрама и ранения я вам запишу мази. Несколько дней соблюдать лечебный покой, исключить баню, ежедневно протирать раненое место и накладывать повязку с мазью и через несколько недель не останется ни раны, ни шрама.

Все было кончено. Магнитский оставил Соколова и отдавал приказания двум прибывшим дрягилям по сборке и упаковке профессорского скарба. Андрей стоял рядом с лектором, держа в руке листок исписанный диковинным почерком лекаря и в этот момент Константин Иванович произнес ровным, спокойным голосом:

– Андрей, послушайте меня и не перебивайте. То, что вы совершили намедни, для меня навсегда останется подвигом – я бы мог вспыхнуть факелом, а лекция завершиться грандиозной трагедией. Ваша смелость спасла меня от трагедии, возможно, от смерти. Клятва говорит о том, что душу следует отдать Богу, саблю Отчизне, а честь никому – но, черт возьми, я перед вами в неоплатном долгу. Вы видели мою лекцию, вы могли оценить, какие знания мне доступны, какой ценой могут достаться знания и какую великую силу они имеют. «Клянусь цаплей» – как сказал бы король из средневековья, я же смею поклясться честью, что отдам вам все свои знания, разделю с вами все секреты, которые смогут открыться мне в моих исследованиях и сердечно прошу Вас приехать в Казанский университет и поступить на слушание моих лекций и учебе там. Заверяю вас, что скучно не будет, во всяком случае перед Вами и мной открывается чудный мир новых открытий.

Шаг второй: я – студент

Я – студент.

Вы когда-нибудь задумывались, от чего же в юности у молодых людей возникает безграничная страсть ко всему новому? Наверное, нет. Не от того ли, что когда ты молод весь мир принадлежит тебе? И ты, не имея опыта, не знаешь где эта граница проходит и, следовательно, мир представляется бескрайним, будущий опыт кажется бесконечным, а любое новое занятие поглощает целиком. Временами события, происходящие в жизни, проносятся вихрем и, я уверен, создавали бы головокружение, если бы молодые люди умели остановиться на миг и посмотреть назад.

С другой стороны, что же так губит этот самый юношеский энтузиазм? Ясное дело – любая рутина. Превращение всего нового в дело постоянное, монотонное, являющееся ежедневной необходимостью.

Так произошло и в нашей истории. Молодой дворянин по имени Андрей Владимирович Бежин, решивший продолжить свое образование вне столичного, одного из пяти имперских университетов, прибыл домой, обнаружил дома семейную радость, проявившееся в практически нежданной, внезапной помолвке его сестры, сообщил родителям о своем твердом и стремительном, как гусарская атака, решении, чем и привел родителей в смешанные чувства в их и без того интересном положении. Владимир Константинович и Анна Федоровна радовались и грустили, грустили и радовались – совсем немного грустили и весьма много радовались. Взяли ночь на размышленье, ведь, как известно, день мудренее ночи, да и дали родительское позволение отправить сына на своекошенье.

Расходы на новую сыновью затею предполагались немалые, но воинский пенсион и примерное хозяйствование в именье позволяли – на том и порешили. В путь! История ждать не будет!

Эх! Долго ли описать все события, случившиеся в пути с молодым человеком? Пожалуй, так: множество глав, страниц, абзацев было бы исписано и все стало бы безусловно интересным, но нашу и без того длинную историю эти эпизоды не двигают к развязке никоим образом, а вот бумага все стерпит! В народе говорят: «краткость – сестра таланта…и мачеха гонорара» – добавляют другие. Однако, скрепя сердцем вынужден пропустить описание края города Васильсурска, что на стрелке матушки-Волги и красавицы-Суры, коими видами восхищался Андрей во время своей очередной остановки по пути в университет, да размышлениями, посетившие светлую голову юноши. Ну и анекдоты про тяготы обоснования и поселения в провинциальном граде Казани также будут пропущены – в самом деле, не о купленных же фунтах чая, сахару, свечах, перьях, да бумаге вести повествование или о плуте-лавочнике.

В этом опусе ведь что интересно – события, люди, диалоги, идеи, мысли, значит, перейдем к самому главному.

Студенты – народ веселый и народ грустный. Тут ведь как все устроено? Есть у тебя средства – хорошо, нет – плохо. Есть талант – хорошо, нет – пиши пропало. Имеешь немало деньжат, можешь от скуки или по глупому интересу в свальный или студенческий грех попасть, но потом мерзко будет, сумеешь сжиться опосля с собой и ничего нового не натворить, станет преследовать собственная грязь – примеры имеются, написано немало. Ну а коли грош за душой или полгроша, станешь учиться по 8 лет на курсе, прирабатывая писарем у купчишки какого-нибудь, насмотришься в столицах разного – и продажного и бессмысленного и людишек, что вопреки заповедям процент берут, а потом, живя в таком положении, свихнешься и решишь, что ты совершенно не тварь дрожащая и право имеешь, да и убьешь кого-нибудь. Потом, конечно, раскаяние, наказание. Не в этом дело.

Проведя вот уже несколько недель за обучением, Андрей стал потихоньку вникать в размеренную жизнь университета, постепенно погружаясь в ледяную воду быта казенного учреждения. Все сильнее и сильнее крепло в молодом человеке ощущение невидимого умирающего бурления или тления головешек после лесного пожара. Знакомые, которыми успел обзавестись наш герой, уже несколько раз называли лекторов новенькими, а эти самые профессора и чувствовали и демонстрировали себя такими, частенько осматриваясь в моменты лекций, как будто порядок вокруг них был им незнаком. Многие естественно-научные дисциплины, как минералогия, химия, аптекарское дело начинались с чтения Слова Божьего, а за кафедрой профессора всегда висел на стене девиз, гласивший, что единственный источник к знанию – есть писанное Слово Божье, которое истинно есть, те глаголы, яже дух суть и живот суть; сей свет Христов, просвещающий всякого человека – есть вера во Иисуса Христа, Спасителя мира…». Студенческие старожилы говорили же, что к прочим дисциплинам отнеслись того хуже – выжгли каленым железом за отсутствие должной благочинности. Иных деканов изгнали. Книги вроде бы безобидные и не очень изъяли.

Но был в этом темном царстве и луч света. Декан физико-математического факультета, преподаватель математики, физики и науки о мире звезд – Николай Иванович Лобачевский. Ростом невысок, в плечах неширок. Черты лица его тонкие, как и губы, нос длинный и острый, а вот уши большие, которые, впрочем, из-под обильной и пышной шевелюры не выделялись. Но каков же был взгляд! Прямо-таки василиск, но и тут не все просто – Николай Иванович был немногословен и хотя смотрел всегда пронзительно, словно пронизывая тебя, никогда и никого плохим словом не обидел. Имел терпение Атланта и добродушие Эндимиона. А еще Николай Иванович был земляком Андрея – разговаривал, как он, жестикулировал, как он, но в совершенстве владел французским и немецким языками, чем не мог похвастаться Бежин-младший. Присутствие на лекциях было порой чем-то космическим, нереальным из-за глобальности изучаемого и откровенных пробелах в реальном образовании юноши, но имелась какая-то неуловимая тяга к пониманию, к стремлению познать, приблизится на шаг к умнейшим людям планеты и Андрей, порой сиживая дома и проводя время за перепрочитыванием собственно написанного карпел и вникал. Особенно запал в памяти Бежина-младшего случай сколь курьезный, столь и серьезный.