Дмитрий Артюхов – Венец из ковыля.Книга первая.Полынный шлях (страница 3)

— Что, Кремень, — вдруг сказал Векша, и его голос был полон ядовитой насмешки. — Тяжело, небось, такую ношу везти? Руки не чешутся?

Кремень поднялся. Медленно, словно нехотя.

— Чего тебе, малый? Иди коней проверь.

— А я, может, помочь хочу, — Векша шагнул ближе. — Мешок на ней грязный. Дышать девке нечем. Мы ж не звери, а, княжич?

Валдар промолчал, наблюдая. Смага, сидевший у огня и точивший саблю, замер. Сталь перестала скрежетать о камень.

— Отойди, Векша, — негромко сказал Смага. — Приказ был — не трогать.

— Да какой там приказ! — Брага, бросивший охапку дров у огня, вдруг вклинился между ними. Его лицо покраснело, жилы на шее вздулись. — Ты глянь на неё, Смага! Сидит, бедолага, трясется. Кремень её как мешок с репой бросил. А она ж живая! Тонкая, как березка...

— Тонкая? — Векша зло рассмеялся. — Ты её глаза видел? Там бездна, Брага. Но я бы в ту бездну нырнул. Подвинься, Кремень. Я только посмотрю.

Кремень молча выставил вперед тяжелую ладонь, упираясь Векше в грудь.

— Сказано — не трожь. Моя ноша.

— Твоя?! — Векша вспыхнул. — С каких это пор княжья добыча твоей стала?! Ты её в деревне не спасал! Ты её только на седло закинул!

Воздух на урочище стал душным, несмотря на лесной холод. Валдар чувствовал, как ворожба Ладолеи, подпитываемая её страхом и близостью леса, начала просачиваться сквозь мешок и веревки. Она не шептала слова — она била по самому нутру. Мужчины вели себя как кобели в гоне, только вместо похоти в них просыпалась черная, яростная ревность.

— А ну тихо! — рявкнул Смага, поднимаясь.

Но его уже не слышали. Векша попытался оттолкнуть руку Кременя, тот сжал пальцы в кулак. Брага уже тянулся к ножу на поясе, и в его глазах горел тот самый масляный блеск, что Валдар видел у Ветрана.

— Она просит... — прошептал Брага, глядя на пленницу. — Вы не слышите? Она плачет. Ей холодно. Я согрею...

— Я согрею! — Векша бросился вперед, пытаясь проскочить под рукой Кременя.

В ту же секунду Кремень ударил. Коротко, в челюсть. Векша отлетел к костру, едва не упав в угли. Брага взревел и прыгнул на спину Кременю, вцепляясь ему в горло с яростью дикого зверя. Смага бросился разнимать их, но Брага отшвырнул старого воина с такой силой, что тот отлетел к седлам.

Валдар понял: слова здесь больше не властны. Он сорвался с места. Он двигался скупо, без слепой злобы, ведомый одной лишь ледяной уверенностью. Он не выхватил саблю — это была бы лишняя кровь.

Он перехватил Брагу за шиворот, рывком отдирая его от Кременя. Ударил под колено, заставляя весельчака рухнуть в грязь. В ту же секунду он развернулся к Векше, который уже поднимался, вынимая из засапожника нож.

— Векша! — голос Валдара хлестнул по нервам. — Глаза на меня!

Разведчик замер. Нож дрожал в его руке. Валдар надвинулся на него. Он видел, как зрачки Векши бешено мечутся, пытаясь сосредоточиться на лице командира. Чары Ладолеи бились о волю Валдара, не находя зацепки, и этот холод передавался воину.

— Брось нож, — приказал Валдар.

Векша сглотнул. Его лицо исказилось, словно внутри него что-то рвалось. Наконец, пальцы разжались. Сталь глухо звякнула о камень.

— Что это... — прохрипел Векша, закрывая лицо руками. — Княжич... я не хотел... оно само...

Брага на земле тоже затих. Он сидел, обхватив голову, и плечи его мелко дрожали. Кремень стоял у камня, тяжело дыша, и на его скуле уже наливался багровый кровоподтек.

Валдар обернулся к Смаге. Десятник поднимался, потирая ушибленный бок.

— Коней не седлать, — холодно произнес Валдар. — Смага, Кремень — в караул. Векша, Брага — к лошадям, и чтоб я вас до рассвета у этого огня не видел. Если кто хоть на шаг подойдет к пленнице — высеку лично. Или в цепи закую, как Ветрана.

Дружинники разошлись. Понурые, прибитые осознанием того, что они едва не пустили кровь друг другу из-за девки в мешке. Ладолея всё это время не шелохнулась.

Валдар подошел к ней. Он чувствовал, как от неё исходит жар — не телесный, а ведовской, лихорадочный. Она дышала часто, со свистом. Её ужас перед собственной сутью был почти осязаем.

— Ты, — негромко сказал он.

Она вздрогнула.

— Теперь будешь сидеть отдельно. Там, где я решу.

Он взял её за плечо и грубо поднял. Она была легкой, как охапка сухой травы. Валдар отвел её к самому краю урочища, подальше от костра и людей, в нишу между двумя высокими камнями.

— Садись.

Она опустилась на землю. Валдар закрепил веревки на её руках, привязывая их к выступу скалы. Он сделал это жестко, но без злобы.

— Почему... — вдруг донеслось из-под мешка. Голос был тонким, надтреснутым, как сухая кора. — Почему ты... не как они?

Валдар замер, затягивая узел. Он не видел её лица, но чувствовал её взгляд сквозь ткань.

— Потому что я княжич, — ответил он, и в этом была лишь часть правды. — А князю не положено сходить с ума раньше срока.

Он оставил её одну в тени камней. Возвращаясь к костру, Валдар посмотрел на лес. Ему казалось, что за черными стволами кто-то стоит. Кто-то древний, кто не боится человеческих чар и не подчиняется земным приказам. Лошади снова заржали, и в этот раз их ржание было полно первобытного ужаса.

Ночь на урочище только начиналась.

Глава 4. Шепот Нави

Тьма за краем урочища была не просто черной, а густой, как деготь, и тяжелой, словно мокрая овчина. Ладолея сидела, втиснутая в узкую щель между двумя холодными валунами. Камень сосал тепло из спины, пробирался сквозь тонкую, изодранную сорочку к самым костям. Веревки на запястьях въелись в кожу, и пальцы давно онемели, превратившись в чужие, неживые крючья.

Мешок на голове душил. Ткань, пропахшая пылью, овсом и чужим мужским потом, прилипала к губам при каждом выдохе. Но под этой дерюгой было спокойнее. Там, в тесной темноте, она могла спрятать свои глаза — те самые, что невольно ловили чужие души, как паук ловит беспечных мух.

Она слышала лагерь. Слышала, как затихает ропот воинов, сменяясь тяжелым, нездоровым сопением. Мужчины спали дурно. Даже Смага с Кремнем, поставленные командиром в ночной караул, не устояли перед ведовским дурманом: они осели у своих щитов, поглощенные липким, удушливым забытьем. Навьи сны, рожденные ее страхом, ползли по стоянке, путаясь в бородах дружинников, заставляя их метаться на брошенных поверх стылой земли попонах, вскрикивать и хвататься во сне за рукояти сабель. Она чувствовала этот душный морок, исходящий от ее собственной крови. Кровь звала, кровь просила защиты, кровь требовала, чтобы кто-то пришел и убил ради нее, умер ради нее, сгорел в пепел.

«Уйдите, — безмолвно молила она, зажмуриваясь до резей под мешком. — Уйдите, забудьте, дайте мне просто истлеть в этой яме».

Но Явь не отпускала.

Справа, за черной стеной леса, что-то хрустнуло. Не ветка под копытом, не осторожный шаг дикого зверя. Это был звук, с которым ломается старое, прогнившее дерево, когда в его сердце вгрызается лютый мороз.

Ладолея замерла. Сердце толкнулось в ребра — один раз, гулко и больно.

Шорох приближался. Кони в лагере захрапели, забились на коновязи. Гнедой княжича — она запомнила его норов — взвизгнул, ударил копытом о камень. Воины не проснулись. Морок, который она невольно сплела вокруг костра, держал их крепко, точно путы на ногах смерда.

Тень упала на камни. Она не видела ее глазами, но чувствовала кожей — ледяной холод, запах прелой листвы и болотной гнили.

— Здрав буди, дева под саваном, — голос прозвучал не в ушах, а в самой голове. Скрипучий, как шелест сухой коры.

Тонкие пальцы, похожие на узловатые корни, коснулись края мешка. Ладолея сжалась, вжимаясь затылком в гранит. Мешковина поползла вверх.

Свежий лесной воздух ударил в лицо. Ладолея открыла глаза и судорожно глотнула холод.

Перед ней стоял Хозяин.

Он не был великаном, как в сказках, что бают бабки у очага. Ростом — чуть выше Валдара, но тело его казалось сплетенным из сосновых веток и старого мха. Лицо — иссеченная временем береста, глаза — две щели, за которыми мерцал тусклый, болотный огонь. Вместо бороды — пучки седого лишайника. На плечах — плащ из волчьих шкур, в которые вросли живые папоротники.

Лесовик. Дух, чье имя не называют в сумерках.

Он смотрел на нее долго. И Ладолея, привыкшая, что мужчины при взгляде на нее либо звереют, либо скулят от похоти, вдруг поняла: ему всё равно. Ее кровь, ее страшный дар, ее наваждение — для него это было лишь шумом ветра в камышах. Он видел не наживку для плоти. Он видел суть.

— Гнилая в тебе сила, девка, — проскрипел Хозяин, склоняя голову. — Род твой издох, а корень всё тянется. Соки чужие пьет. Землю травит.

Ладолея всхлипнула. Слезы прочертили чистые дорожки на ее измазанном сажей лице.

— Я не звала... Хозяин, заклинаю Велесом, забери меня. Уведи в навий путь, спрячь в болоте. Я не хочу больше... не хочу ломать их.

Лесовик протянул руку — корявую, пахнущую смолой. Коснулся ее лба. Ладолея вздрогнула от нестерпимого холода, но не отстранилась. В голове на мгновение прояснилось, морок отступил, обнажая страшную правду ее одиночества. Она была как костер на ледяном ветру: все тянулись погреться, но каждый, кто подходил слишком близко, превращался в головню.

— В лес тебе нельзя, — Хозяин убрал руку. — Лес не возьмет то, что пахнет человечьим безумием. Ты — не наша. Ты — межа. Между Явью и тем, что за ней.