Дмитрий Артюхов – Костомор 3. Утроба Змея (страница 1)

Дмитрий Артюхов

Костомор 3. Утроба Змея

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ НА МХУ

Зима перевалила за середину. За Каменным Поясом выли метели, забивая перевалы белой смертью, а здесь, в чаше гор, земля дышала.

Пар поднимался от горячих ключей густыми белесыми космами. Оседал на ветвях редкого кустарника крупным инеем.

Тук. Тук.

Вождимысл бил топором мерно, не торопясь. Советник скинул тулуп, оставшись в одной льняной рубахе, потемневшей от пота между лопаток. Сруб рос. Крепкий, в лапу, из смолистой сосны, которую мужики приволокли с нижних склонов.

Вокруг стучали топорами другие – пришлые. Беглые холопы, калеки, кмети, не поделившие виру с жадными князьями. Те, кто прослышал про тёплую долину и не побоялся сунуться за волок. Вождимысл не гнал их. Он заставлял их работать.

У дальнего ручья, где вода была не такой крутой кипяток, сидела Берегиня.

Чёрные волосы выбились из-под льняного платка. На вид – девка на выданье, зим двадцати пяти, не больше. Лицо гладкое, молодое. Но стоило заглянуть в глаза – и мороз по коже. Взгляд тяжёлый, как речной валун. Бабкин взгляд. Знахарка промывала культю однорукому мужику. Ловко, без жалости сыпала травяную труху на воспалённое мясо. Мужик мычал, стискивая зубы на деревянной палке, но терпел.

Костомор сидел у гигантского черепа Индрика.

Безбородый юноша в накинутой на плечи старой волчьей шкуре. Он закрыл глаза и слушал.

Кости пели. Изумрудный мох, густо покрывавший древний остов, слабо светился в утренних сумерках. Эта сила больше не пугала. Бездна под рёбрами Костомора спала. Она стала чашей, наполненной до краёв этим ровным, гудящим светом. Он научился не жрать. Научился хранить.

Он открыл глаза. Потянулся рукой к светящемуся мху.

И тут ударил запах.

Не прилетел с ветром – ветер в долину не заглядывал. Запах просто проступил. Выпотел из самой земли.

Сладковатый. Приторный. Густой, как застоявшаяся кровь.

Костомор резко поднялся. Ноздри хищно раздулись. Он помнил этот дух. Так пахло в мёртвом селище мерян на Сухоне, где болотная хворь сожрала всех до последнего младенца.

Зелёный свет под его ладонью мигнул.

Костомор опустил взгляд.

Светящийся мох на черепе Индрика посерел. Словно на него плеснули кипятком. Тонкие, живые нити скручивались, чернели на глазах. Миг – и зелень осыпалась на камни мёртвым, сухим пеплом.

Гул в костях дрогнул. Споткнулся. Зазвучал глухо, болезненно.

Костомор отшатнулся.

Под его сапогом чавкнуло.

Земля у подножия черепа вспучилась. Из-под мёрзлого дёрна, прямо из трещины в граните, толчками пошла влага. Чёрная, густая, вонючая. Она пузырилась, расползаясь маслянистым пятном.

Запах стал невыносимым.

С другого конца долины раздался крик. Пронзительный. Бабий.

Костомор развернулся.

Пустота внутри него проснулась. Заворочалась, лязгнула невидимыми зубами. Она почуяла старую, знакомую пищу.

Смерть пришла в Исток.

ГЛАВА 2. ЧЁРНАЯ ЖИЛА

Крик разорвал утреннюю тишину. Он бился эхом о скалы, острый и полный животного ужаса.

Костомор сорвался с места. Волчья шкура хлестнула по ногам. Он бежал туда, где у недостроенного сруба толпились пришлые.

Люди шарахались в стороны. Вождимысл уже был там, расталкивая толпу широкими плечами, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы.

На истоптанном, грязном снегу у самого очага билась в судорогах Берегиня.

Однорукий калека, которому она только что промывала рану, в ужасе отползал на спине, торопливо чертя в воздухе обережные знаки трясущейся культей.

Берегиня выгнулась дугой, опираясь на пятки и затылок. Её густые чёрные волосы разметались по грязи, слиплись от выступившего на лбу холодного пота. Молодое, ещё мгновение назад полное сил лицо исказила нечеловеческая мука. На гладкой коже проступали серые, мертвенные пятна, словно плоть начала гнить заживо.

Её бабкин дар не был соткан из пустых слов. Он рос из самой земли, питался её соками, тянул силу из чистых ключей Истока. И теперь, когда земля начала гнить, знахарка приняла этот удар в свою кровь. Исток задыхался, и она задыхалась вместе с ним.

– Держи её! – рявкнул Вождимысл, бросаясь на колени и пытаясь прижать плечи Берегини к земле, чтобы она не разбила голову о камни очага.

Костомор упал рядом. Оттолкнул чьи-то тянущиеся из толпы руки.

– Отойди, – хрипло бросил он Вождимыслу.

Советник на мгновение встретился с ним взглядом, увидел тёмное, расширенное пламя в глазах безбородого юноши и молча убрал руки. Повернулся к толпе, выхватывая сакс.

– Никому не подходить! Порублю!

Костомор прижал ладони к груди Берегини.

Её тело горело, как брошенное в кузнечный горн железо. Под кожей бешено колотилось сердце, не справляясь с густой, отравленной кровью.

Костомор закрыл глаза. Он знал, что делать. Смерть была его ремеслом. Он распахнул свою ледяную пустоту, ту самую бездну под рёбрами, приказывая ей втянуть хворь, выморозить заразу, выпить её досуха, как он пил чужой страх.

Он потянул.

И захлебнулся.

Вместо тонкой, податливой струйки чужой боли в него хлынула тёмная пучина. Чёрная, липкая, бесконечная. Это была не болезнь человека. Это была болезнь самого мира.

Пустота Костомора содрогнулась. Гниль ударила в ответ, врываясь в его собственные жилы. Перед внутренним взором разорвалась тьма. Он увидел, как эта зараза ползёт из глубоких недр, сочится сквозь толщу Каменного Пояса, отравляя подземные реки. Она шла с востока. Из бескрайней, древней тайги, где спало нечто, чему не было имени.

Тяжесть этого знания едва не раздавила его рассудок. Гниль попыталась сожрать его ледяную пустоту, переварить её, превратить в часть себя.

Костомор закричал. Крик сорвал горло.

Он отдёрнул руки от груди Берегини, разрывая связь, и завалился на спину, глотая морозный воздух так, словно вынырнул со дна омута.

Из носа густо, толчками хлынула горячая кровь. Она залила подбородок, закапала на серый мех волчьей шкуры. Костомор свернулся клубком на снегу, дрожа всем телом. Вены на его руках вздулись и почернели, медленно возвращаясь к привычному цвету лишь спустя десяток мучительных вдохов.

Гниль отступила. Но она не ушла.

Рядом стихли судороги. Берегиня обмякла. Дыхание её стало поверхностным, хриплым, со свистом вырываясь из полуоткрытых губ. На углах рта пузырилась тёмная, почти чёрная слюна. Серые пятна на её молодом лице никуда не делись, они лишь замерли, ожидая своего часа.

Вождимысл медленно опустил сакс. Толпа пришлых молчала, парализованная суеверным ужасом. Люди жались друг к другу, со страхом глядя, как вода в ручье, омывающем ближайшие кости, теряет свою прозрачность и затягивается сизой, маслянистой плёнкой, похожей на болотную ржавчину и дёготь.

Советник подошёл к Костомору, тяжело опустился на корточки.

– Что это, парень? – голос старого воина прозвучал глухо, без привычной властности. Он смотрел на почерневшую воду.

Костомор сел, вытирая окровавленное лицо тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали.

– Мор, – выдохнул он. Во рту стоял вкус золы и старой крови. – И он только проснулся. Нам не вылечить её здесь, Вождимысл. Исток отравлен снизу.

Он перевёл взгляд на восток, туда, где за заснеженными пиками Каменного Пояса лежали бескрайние, чужие леса.

– Я должен идти туда.

ГЛАВА 3. ОСКОЛОК ИСТОКА

Воздух в долине сгустился от липкого, звериного страха.

Пришлые метались меж недостроенных срубов. Кто-то в спешке пихал в мешки скудные пожитки, кто-то просто выл в голос, глядя, как вода в ручьях покрывается сизой ржавчиной. Толпа, ослеплённая ужасом, хлынула к узкой тропе – единственному выходу обратно на запад.