Дмитрий Артюхов – Костомор 2.Костяная Лодья (страница 2)

Он разгрёб снег голыми пальцами. Вгрызся в промёрзлую землю. Выдолбил небольшую ямку. Положил туда кость орла. Засыпал землёй. Прижал ладонью.

«Расти, – мысленно приказал он. Ища в себе не пустоту, а то старое, тёплое чувство, когда из-под его рук прорастали грибы-кровники и ветроцветы. – Отдай жизнь».

Он тянул силу. Искал искру. Хотел создать.

Земля под его ладонью дрогнула. Но не от тепла.

Снег вокруг ямки вдруг начал чернеть. Не таять – покрываться серой, мертвенной плёнкой, похожей на плесень. От земли потянуло гнилостным душком.

Костомор отдёрнул руку.

В том месте, где он посадил кость, почва просела. Он быстро разгрёб её.

Кости орла больше не было. На её месте лежал комок серого, вонючего праха. Пустота не умела рождать. Она умела только разлагать. Сила, которую он впустил в себя, отравила сам его исток.

Он сидел на коленях перед ямкой с прахом. Вокруг шумела Волчья Гавань. Смеялись люди, звенело железо. А Костомор смотрел на свои руки и понимал страшную вещь.

Он стал смертью. И если он останется здесь, эта смерть рано или поздно вырвется с цепи. И тогда прахом станет не только птичья кость.

Сзади хрустнул снег.

Костомор резко обернулся. В пяти шагах от него стояла Берегиня. Знахарка куталась в тёплый платок, но её острое лицо было бледным. Она смотрела не на Костомора. Она смотрела на чёрное пятно земли перед ним.

– Я видела, что ты сделал в курене, – тихо сказала она. – И вижу, что ты сделал сейчас.

– Уходи, знахарка, – бросил он, поднимаясь. – Пока я и на тебя не посмотрел.

Берегиня не дрогнула. Она сделала шаг вперёд.

– Твоя болезнь не лечится травами, Костомор. Ты пьёшь яд и думаешь, что это вода.

– Я сказал – уходи!

– Ставр прав, – её голос сорвался на шёпот, в котором звенела странная, отчаянная решимость. – Здесь ты сгниёшь. И сгноишь нас всех. Светогор глупец, он думает, что оседлал бурю. Но бурю нельзя держать на цепи.

Она замолчала, оглядываясь. Затем быстро подошла вплотную. От неё пахло сушёной пижмой и тревогой.

– Приходи ночью к заброшенным сходням на реке, – выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. – Вождимысл ждёт. У него есть путь. Отсюда. Туда, где кости не только убивают.

Она развернулась и быстро зашагала прочь, оставив Костомора один на один с занесённым снегом садом, в котором больше ничего не могло вырасти.

Пустота внутри него впервые за долгое время вздрогнула. Не от голода. От предчувствия.

ГЛАВА 2. ПРИПЛЫВШИЙ ИЗ НАВИ

Лёд на реке ломался с великим грохотом. Весна шла на Север тяжело, взламывая зимний панцирь, отвоёвывая землю пядь за пядью. Чёрная, злая вода дышала стужей, швыряла на берег острые торосы. Ледоход в этих краях всегда собирал жатву – то рыбацкую лодку затрёт, то мостки снесёт в щепу.

На утренней зорьке дозорные у дальнего плёса зацепили баграми корягу. Подтянули ближе. Оказалось – не коряга. Долблёнка.

Чужая. Узкая, с высоко задранным носом, вырезанным в виде слепой рыбьей головы. Борта иссечены льдом, на дне плещется ледяная жижа. А в жиже этой лежал человек.

Притащили в лагерь. Бросили прямо на промёрзлую землю у куреня. Сбежались люди, обступили плотным кольцом.

Костомор стоял в стороне. Смотрел. Пустота под его рёбрами вдруг зашевелилась. Повела слепой мордой, принюхиваясь. От утопленника не разило гнилью или речной тиной. От него веяло седой, каменной древностью.

Это был чудин. Из тех диких лесных людей, что живут за непроходимыми топями на востоке, куда даже «Волки» не рискуют соваться лишний раз. Лицо его обтянуто жёлтой, задубевшей кожей, похожей на старый пергамент. На впалых щеках, на лбу, на исхудалой груди, проглядывающей сквозь рваную овчину, вились резаные знаки. Руны. В шрамы была въелась синяя зола и сок ядовитых трав.

Светогор вышел на крыльцо. Накинул на плечи медвежью шубу. Спустился вниз, хрустя сапогами по ледяной корке. Пнул чудина в острый бок.

Человек не шевельнулся.

– Мертвяк, – сплюнул атаман. – Принёс же леший на наши берега. Лесник! Проверь лодку. Есть что ценное?

– Пусто, осударь, – отозвался следопыт. – Ни снасти, ни припаса. Одно весло, да и то обломано.

– В воду его. Пока дух дурной не пустил в лагере.

Двое молодых молодцев шагнули вперёд, хватая чудина за руки и за ноги. И тут из толпы вынырнула Берегиня.

– Стой! – Знахарка ударила одного из парней по руке связкой сушёного чертополоха. Тот отшатнулся. – Дышит он.

Она упала на колени прямо в грязный снег. Приложила ухо к иссечённой рунами груди.

– Богам видней, когда забирать, Светогор, – сказала она, не поднимая головы. – Не тебе срок мерить.

Атаман скривился. Авторитет знахарки в лагере стоял высоко, спорить с ней при всех из-за полумёртвого дикаря – только ронять лицо.

– Тащи в свою клеть, – отрезал он. – К утру сдохнет – сама в прорубь поволочёшь.

Она кивнула. Махнула рукой тем же молодцам. Чудина потащили прочь.

Костомор проводил их взглядом. Пустота внутри не успокаивалась. Она тянулась вслед за изрезанным стариком, словно железная стружка к магнитному камню. Чудин был насквозь пропитан смертью, но смерть эта была иной. Не той гниющей, жадной ямой, которую Костомор носил в себе.

До самой ночи Костомор просидел в своей полуземлянке, вслушиваясь в звуки лагеря. Вой ветра в частоколе. Пьяный смех у дальнего костра. Скулёж собаки.

Когда луна, острая как серп, выкатилась из-за туч, он поднялся.

Дверь клети Берегини была не заперта. Внутри пахло прелым мхом, зверобоем и горячей кровью – знахарка пыталась отпаивать чудина отварами, пускала кровь, чтобы выгнать речную стужу.

Сама Берегиня спала тут же, у тлеющего очага. Голова упала на сложенные на коленях руки. Вымоталась.

Костомор бесшумно ступил на земляной пол. Подошёл к деревянной лавке.

Чудин лежал на спине. Грудь вздымалась редко, со свистом. Дыхание цеплялось за жизнь из последних сил. В свете багровых углей руны на его коже казались живыми – они извивались, переплетались, складываясь в карту неведомых дорог.

Костомор склонился над ним. Вгляделся в узоры на шее.

Веки старика распахнулись.

Глаз не было. Только мутные, белые бельма. Но чудин смотрел точно на Костомора. Смотрел сквозь плоть, прямо в ту ледяную бездну, что пряталась под рёбрами юноши.

Сухая, костлявая рука взметнулась с невероятной для умирающего быстротой. Пальцы, твёрдые как моржовый клык, сомкнулись на правом запястье Костомора. На том самом месте, где багровел старый шрам от кости-указки.

Боль прошила руку от кисти до плеча. Не обжигающая. Ледяная.

Стены клети рухнули. Запах зверобоя исчез.

Костомора вышвырнуло из собственного тела.

Ветер. Дикий, колючий ветер рвал волосы. Под ногами – не глина Волчьей Гавани, а серый, крошащийся камень. Впереди громоздились скалы. Острые пики рвали брюха низким свинцовым тучам. Каменный Пояс. Гряда, делящая мир надвое.

Он стоял у входа в пещеру. Провал казался пастью гигантского зверя. Костомор шагнул внутрь. Пустота в его груди заскулила, подалась назад, пытаясь укрыться, спрятаться. Здесь было то, чего она боялась.

Свет. Не солнечный, не огненный. Мягкое, фосфоресцирующее сияние исходило от самих стен.

Стены были выложены костями.

Огромные рёбра неведомых исполинов. Черепа с изогнутыми клыками. Спирали из позвонков, уходящие под своды. Костомор знал этот язык. Он знал, как кричит кость, запертая в боли.

Но эти кости молчали.

Вернее, они не кричали. Они пели.

Низкий, вибрирующий гул стоял под сводами. Это была песнь самой земли. Песнь корней, пробивающих камень. Песнь льда, точащего скалу. Песнь крови, текущей по жилам мира. В этом гуле не было смерти. Здесь смерть была лишь началом. Лишь глиной.

Костомор увидел, как из стылой костяной крошки под его ногами пробивается росток. Тонкий, прозрачный стебелёк светящегося мха. Он рос, питаясь памятью древних исполинов, переплавляя их покой в жизнь.

Сила не обязана жрать. Сила может ткать.