Дмитрий Артюхов – Костомор 2.Костяная Лодья (страница 1)
Дмитрий Артюхов
Костомор 2.Костяная Лодья
ГЛАВА 1. ПЁС НА ЦЕПИ
Зима вгрызалась в Волчью Гавань жадно, со злобой голодного зверя. Снега выпало мало, зато мороз стоял такой, что вековые сосны за частоколом лопались с оглушительным треском. Земля звенела под сапогами, как железо.
В полуземлянке на самом краю лагеря было тихо. Тишина эта не походила на ту, что опускается на лес перед бурей. Она была мёртвой. Выстуженной.
Костомор сидел на ворохе слежавшегося сена. Очаг, сложенный из дикого камня, давно прогорел, подёрнулся сизой пеленой. Мальчик не подкидывал дров. Посконная рубаха на нём была распахнута на груди, обнажая худые, острые ключицы. Пар изо рта не шёл.
Ему не было холодно.
Раньше, до той ночи в стане «Морских Воронов», он бы уже посинел, застудил лёгкие, скрючился бы в три погибели, ища тепла. Теперь ледяная пустота, поселившаяся где-то под рёбрами, выпила мороз. Она была холоднее любой зимы. Она выпила страх. Выпила боль. И теперь, неторопливо, методично, принималась за остальное.
Скрипнула дощатая дверь. В щель, вместе с облаком колючего пара, протиснулась миска из липовой коры. Дверь тут же захлопнулась. Торопливые шаги хрустнули по насту и стихли вдали. Ни слова. Ни привета.
Костомор медленно перевёл взгляд на миску. От варева поднимался слабый парок. Каша с салом. Он протянул руку, подцепил щепкой серый комок, отправил в рот.
Жуй. Глотай.
Вкуса не было. Будто набрал в рот золы из остывшего очага. Пустота пожирала и это. Она требовала иного корма.
Он встал. Ноги держали твёрдо, движения стали текучими, экономными. Накинул на плечи волчью шкуру – не для тепла, а чтобы не смущать тех, кто снаружи. Вышел за порог.
Свет резанул по глазам. Низкое, бледное солнце висело над лесом, не грея. Лагерь жил. Гудела кузня, женщины таскали воду в деревянных бадьях, мужики рубили мёрзлые туши на скотобойне. Но стоило Костомору сделать шаг от своей землянки, как ритм этот сбивался.
Бабы опускали глаза, торопливо крестились или крутили кукиши в карманах тулупов – кто во что горазд, лишь бы отвести дурной глаз. Воины, точившие топоры, замолкали. Переставали травить байки. Тяжёлые, исподлобья, взгляды провожали его спину.
Даже собаки не лаяли. Дворовые псы, обычно брехавшие на любую тень, при его приближении поджимали хвосты, скулили и жались под телеги. Они чуяли. Зверь всегда чует то, чему нет названия в мире живых.
Костомор шёл неторопливо. Спина прямая. Лицо – застывшая маска из серого камня. Он направлялся к центру лагеря, к высокому куреню атамана. Его позвали. Он знал это ещё до того, как прибежал отрок с приказом. Пустота умела слушать напряжение чужой воли. Светогору снова понадобился его цепной пёс.
У атаманского крыльца стоял Жарко. Сын Светогора возмужал за зиму, раздался в плечах. Увидев Костомора, он дёрнулся, словно хотел шагнуть навстречу, как раньше. Ударить по плечу. Спросить про костяные поделки. Но нога так и осталась прикована к мёрзлой земле. Жарко отвёл взгляд. Сглотнул.
Костомор прошёл мимо, не замедлив шага.
В курене Светогора было жарко, как в преисподней. На огромном очаге в центре полыхали смолистые поленья. Пахло жареным мясом, старым потом и дорогим византийским ладаном – добычей с последнего набега.
Атаман сидел на своём резном кресле, покрытом медвежьей шкурой. Лицо его огрубело, обветрилось, глаза прятались в глубоких морщинах. По правую руку стоял Желан, по левую – Вождимысл.
А на полу, прямо на грязной глине, стояли на коленях трое. Чужаки. Одеты бедно – рваные овчины, лапти с онучами. Волосы спутаны. Смерды из дальнего селища, что за Чёрным болотом. Данники.
Костомор остановился у двери. Сложил руки на груди.
– …мор у нас, осударь Светогор, – хрипел старший из данников, седой, с выбитым глазом. Он бил поклоны, так что лоб уже почернел от сажи. – Скотина пала. Дети с голоду пухнут. Третью часть отдать не можем. Самим до весны не дотянуть. Смилуйся. Дай сроку до осени.
Светогор слушал молча. Взгляд его был тяжёлым, как кузнечный молот.
– Уговор был, – наконец произнёс атаман. Голос ровный, без гнева. И от этого страшный. – Вы платите. Мы не жжём ваши избы и бережём от других. Мой улус должен быть сыт. Если я дам поблажку вам – завтра взвоют остальные. Скажут: «Светогор ослаб. Светогор размяк».
– Нету зерна, батюшка! – завыл второй чужак, молодой, с отчаянными глазами. – Хочешь – режь! Крови с нас нацедишь, а жита нет!
Желан дёрнулся было к молодому, положив ладонь на рукоять ножа, но Светогор поднял палец. Остановил.
Атаман перевёл взгляд на Костомора. В этих глазах не было отцовской теплоты, не было уважения воина к воину. Был взгляд хозяина на верный, остро наточенный топор.
– Покажи им, Костомор, – тихо приказал Светогор. – Покажи им то, что лежит за их жадностью.
Вождимысл поморщился, отвернулся к очагу. Советнику не нравилось это оружие. Слишком непредсказуемое. Слишком грязное.
Костомор шагнул вперёд. Трое на полу вздрогнули, уставившись на худую фигуру в волчьей шкуре. Они не поняли, кто это. Не поняли, почему молчат взрослые, пропуская вперёд юнца.
А Костомор уже не смотрел на них. Ему не нужны были кости, чтобы открыть дверь. Пустота жила в нём. Она ворочалась под рёбрами, голодная, скулящая. Он просто ослабил вожжи. Чуть-чуть. Приоткрыл заслонку печи, за которой не было огня. Только бесконечный, давящий мрак.
Воздух в курене мгновенно остыл. Пламя в очаге пригнулось, посинело, перестав давать тепло.
Костомор впился взглядом в молодого данника. Тот осёкся на полуслове. Его глаза расширились. Рот приоткрылся.
Костомор бросил в него это. Не образ. Не картинку смерти. Саму суть небытия. Чувство того, что тебя нет, никогда не было и не будет. Что весь мир – это лишь пыль, падающая в бездонную чёрную яму, и нет ни богов, ни предков, ни солнца. Только распад. Вечный и бессмысленный.
Молодой не закричал. Крик требует воздуха, а воздух из его лёгких вышибло. Он упал набок, скрючился, засучил ногами по глине. Пальцы скрючились, царапая собственное лицо, оставляя кровавые борозды. Он пытался выскрести из себя это видение, вырвать глаза, лишь бы не смотреть туда, куда его заставил заглянуть Костомор. Из горла вырывался лишь сиплый, клокочущий стон.
Старик-одноглазый шарахнулся, дико глядя то на бьющегося в судорогах сородича, то на неподвижного Костомора.
– Демон… – выдохнул старик. – Мати сыра земля… Демона прикормили…
Костомор моргнул. Захлопнул заслонку. Тяжело сглотнул, чувствуя, как ледяная волна откатывается обратно в грудь, оставляя после себя сосущую тошноту.
Пламя в очаге снова пожелтело. Стало тепло.
Молодой данник лежал на боку, пуская слюни. Под ним расплывалось тёмное пятно – он обмочился. Взгляд его был бессмысленным, устремлённым в никуда. Он был жив, но разум его сейчас бродил по таким тропам, откуда редко возвращаются прежними.
Светогор удовлетворённо хмыкнул.
– Завтра к вечеру, – сказал он старику, который теперь трясся крупной дрожью, не в силах оторвать взгляд от обмоченного соплеменника. – Три телеги зерна. И пять шкурок куницы – за то, что заставили меня тратить время. Иначе я пошлю его в ваше селище. Понял?
– Понял… – едва слышно прошелестел старик. – Всё отдадим. Сами кору жрать будем… отдадим.
– Свободен. Заберите этого.
Когда чужаки, спотыкаясь и волоча на себе мычащего молодого, скрылись за дверью, Светогор налил себе кубок вина. Выпил залпом. Утёр губы тыльной стороной ладони.
– Хорошая работа, – бросил он Костомору. – Ступай.
Костомор не ответил. Развернулся и вышел. Он чувствовал, как Вождимысл сверлит взглядом его спину. Советник боялся. И правильно делал.
Воздух на улице показался сладким. Костомор шёл обратно, к своей землянке, петляя между постройками. Ноги принесли его к мастерской Ставра.
Дверь была приоткрыта. Старый мастер сидел на колоде у порога, строгал топорище. Стружка летела из-под острого лезвия золотистыми кольцами.
Костомор остановился. Ставр не поднял головы. Топор ходил ритмично, с хищным шипением.
– Ты слышал, мастер, – глухо сказал Костомор. Это был не вопрос.
– Слышал, – ответил Ставр, не отрываясь от работы. – Как не услышать. От куреня пахнуло так, словно могилу раскопали.
– Я делаю то, что велят.
– Пёс на цепи тоже делает, что велят, – Ставр остановил руку. Сдул стружку. Поднял на юношу усталые, выцветшие глаза. – Только пёс не выбирает, кого кусать. А ты выбрал стать псом.
– А что мне было делать? – внутри Костомора вдруг шевельнулась забытая эмоция. Гнев. Жгучий, почти человеческий гнев. – Сдохнуть? Отказаться и пойти на корм воронам?
– Не знаю, – просто ответил старик. – Я учу резать кость. А не душу. Твоя душа теперь – твоя забота. Но помни: сила, что жрёт страх других, однажды проголодается так, что сожрёт тебя самого. Ты уже пуст внутри. Что останется, когда выскребать будет нечего?
Костомор сжал кулаки. Хотел бросить резкое слово, но промолчал. Ставр был прав. И от этого было только тошнее.
Он обогнул мастерскую и вышел к задкам своей землянки. Туда, где прошлой осенью колосился его «костяной сад».
Сейчас земля была укрыта тонким слоем грязного снега. Жалкий клочок, огороженный колышками.
Костомор опустился на колени. Достал из-за пазухи мешочек. Вытряхнул на ладонь обломок птичьей ключицы – белой, чистой, звонкой. Кость орла. Память о высоте, о полёте, о свободе.