Дмитрий Артюхов – Костомор-1.Костяной Ученик (страница 3)

Он сел на землю, поджав колени. Паника, холодная и липкая, подползала к сердцу. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но голос не слушался. Кто услышит? И не рассердит ли крик того, кто устроил эту ловушку?

И тут его взгляд упал на короб. Из него торчали, свернутые в рулоны, ленты лыка. И тут его осенило.

Он не знал, сработает ли это. Но иного выхода не было. Он снял с пояса свой старый оберег – деревянный бубенчик, подвешенный на ремешке. Когда-то Ставр вырезал его ему, чтобы отпугивал мелких духов и змей в траве. Теперь он был бесполезен против хозяина леса. Но он был из дерева. А дерево, как говорил Ставр, помнило.

Ведунок зажал бубенчик в кулаке. Он не был костью. Но он был частью леса. Мальчик закрыл глаза, стараясь загнать внутрь дрожь, вжаться в ту самую внутреннюю тишину, из которой он слушал голоса костей. Он не знал, что искать. Он просто слушал.

Сначала была лишь своя собственная тревога, колючая, как ёж. Потом он уловил нечто иное. Огромное. Древнее. Оно не было злым. Оно было равнодушным. И играющим. Как котёнок с мышкой. От него веяло влажной прелью столетних пней, хвоей, перегноем тысячелетий. Оно было самим лесом. И оно наблюдало за ним.

Ведунок не открывал глаз. Он водил пальцем по гладкой поверхности бубенчика, не пытаясь вырезать ничего. Он просто водил, повторяя один и тот же ритм. Ритм, который он уловил от первой же кости – барана. Ритм покорности. Смирения. Он не просил, не требовал. Он просто показывал. Показывал, что он – не добыча. Не враг. Он – мальчик. Заблудившийся.

Он сидел так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени. Минута? Час? Сердцебиение постепенно утихло. Дыхание выровнялось. Он почти не дышал, слившись с тишиной.

И тогда он услышал. Не звук. Шевеление. Лёгкий, едва уловимый хруст. Не там, где были тропы, а слева, где чаща казалась самой непролазной.

Он медленно, боясь спугнуть удачу, открыл глаза.

Троп не было. Была одна-единственная, узкая, извилистая, вся в заломах, будто её протоптал хромающий заяц. Она вела в густую тень.

Ведунок встал, отряхивая с посконных порток приставшие иголки. Он не побежал. Он пошёл медленно, осторожно, ступая так, будто боялся раздавить муравья. Он не оглядывался, чувствуя на своей спине тяжёлый, безразличный взгляд всего леса.

Он шёл долго. Тропа виляла, поднималась на пригорки и спускалась в овраги, вела через ручьи по скользким, мшистым камням. Но она была одна. И с каждым шагом знакомые звуки возвращались. Сперва стрекот кузнечика. Потом дальняя перекличка птиц. Наконец, он увидел в просвете между стволами солнечный луч и – дальше – частокол Волчьей Гавани.

Он вышел из леса всего в ста шагах от ворот. Как будто и не блуждал часами.

Сторожевые на вышке проводили его недоуменными взглядами, но ничего не сказали. Он дошёл до мастерской и поставил короб с лыком у порога.

Ставр сидел на своём месте и что-то обтачивал куском пемзы. Он взглянул на мальчика, на его испачканную землёй одежду, на разбитые в кровь колени, о которых тот сам забыл.

– Нашёл? – только и спросил он.

Ведунок кивнул.

«– И дорогу нашёл», – сказал Ставр, и это не был вопрос. Он отложил пемзу. – Как?

Мальчик молча достал из-за пояса свой оберег-бубенчик.

Ставр взял его, повертел в пальцах. На гладкой поверхности не было ни царапины, ни намёка на резьбу.

– Не резал, – заметил он.

– Слушал, – тихо ответил Ведунок. – И показывал.

Ставр долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло нечто, что можно было счесть за одобрение.

«– Он, хозяин, любит тишину», – сказал наконец старик. – Крики ему противны. А молчание он уважает. Ты с ним в молчанку сыграл. И вышло, что ты его перемолчал.

Он вернул бубенчик.

– Теперь он тебя знает. И не тронет. Пока ты ему досады не причинишь. Иди, умойся. И с коленями к Берегине подойди, пусть травой приложит.

С того дня, когда Ведунок по надобности или просто так заходил в лес, мелкие духи – кикиморы, шишиги – перестали его замечать. Птицы не смолкали при его приближении, белка могла спуститься по стволу и, усевшись на сук, с любопытством разглядывать его своими бусинками-глазами. Он стал для леса своим. Не хозяином, нет. Но и не чужаком. А тихой, неопасной частью его самого. И это было покровительство куда более надёжное, чем любой громкий оберег.

4 глава. Немая скорбь Берегини

Смерть пришла в Волчью Гавань тихо, украдкой, не как враг с топором, а как вор, выбравший самую малую добычу. Дитятко – младшая дочь одного из молодых бойцов, девчушка лет трех, – не проснулась с утра. Не залилась утренним плачем, не потянула ручонки к матери. Она просто уснула и ушла. То ли злой глаз, то ли ночная тварь, подкравшаяся к колыбели, то ли просто судьба такая – слабый огонёк, задутый ветром.

Лагерь замер. Не в панике, а в тяжком, молчаливом оцепенении. Мужчины отводили глаза, сжимая рукояти ножей. Женщины, узнав, застывали на миг, а потом принимались за работу с удвоенной яростью, словно пытаясь отгородиться от чужой беды суетой. Но громче всех кричала тишина из куреня, где жила семья погибшей.

Берегиня, знахарка и повитуха, сидела на пороге того куреня, поджав под себя ноги. Она не рыдала. Она онемела от горя. Лицо её, обычно живое и острое, стало похоже на каменную маску. Глаза, казалось, вобрали в себя всю боль мира и теперь смотрели куда-то внутрь, в кромешную тьму. Она сидела неподвижно, и только пальцы её бессознательно перебирали край посконной рубахи, скручивая и разглаживая грубую ткань.

Ставр появился на пороге своей мастерской, его взгляд скользнул по замершей фигуре Берегини, по притихшим людям, и упёрся в Ведунка. Мальчик стоял в стороне, прижавшись спиной к шершавой коре сторожевой сосны, и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. Он видел смерть и раньше – зверей на охоте, стариков, чей срок подошел к концу. Но эта, тихая, забравшая дитя, была иной. Она пахла не кровью и потом, а холодным ужасом и непонятной, чёрной обидой.

– Ведунок, – голос Ставра прозвучал негромко, но весомо, словно удар молотка по наковальне. – Ко мне.

Мальчик покорно подошёл.

– Бери инструмент. И кость. Не любую. Оленью, ту, что с биркой. Чистую.

В мастерской пахло по-прежнему – деревом, дымом, костью. Но сегодня запахи казались приглушёнными, придавленными. Ставр достал из закромов длинную, узкую пластину из оленьего рога, уже подготовленную, отполированную до гладкости. На ней был вырезан знак – три переплетённых кольца.

– Это для пути, – сказал Ставр, вкладывая пластину в руку мальчику. – Чтоб дитя не заплутало в Нави. Чтоб тропу к предкам нашло. Вырежи знак этот. Но не просто режь. Слушай. И вкладывай.

– Что вкладывать? – прошептал Ведунок, чувствуя, как у него холодеют пальцы.

– Покой, – коротко бросил Ставр. – Тот покой, что должен прийти после жизни. Ты слышал его. В кости мамонта. Помнишь?

Ведунок помнил. Тот каменный, безмолвный покой, что звал и пугал одновременно.

– Но то был мамонт. А это дитя, – с трудом выдавил он.

– Душа есть у всякого, кто дышит, – отрезал Ставр. – И смерть у всякого одна. Режь. И думай о дороге. О лёгкой дороге в тёмном лесу.

Он отошел, оставив Ведунка наедине с костяной пластиной и с тишиной, что давила на уши. Мальчик сел на своё место у порога, взял в руки резец. Пластина была холодной и молчаливой. Он закрыл глаза, пытаясь найти тот самый «покой». Но изнутри на него глядело иное – образ бездыханной маленькой девочки, которую он видел мельком, когда женщины обмывали тело. Её восковая кожа. Синева под глазами. И тишина. Не покой, а именно тишина. Оборванная жизнь.

Он вздрогнул и чуть не уронил резец. Это было неправильно. Он чувствовал не покой, а ужас. Ужас от этой несправедливости.

И тогда он перестал пытаться вложить то, чего не было. Он просто начал резать. Водил остриём по твёрдой поверхности, углубляя знак трёх колец. И слушал. Слушал не кость, а ту тишину, что шла из соседнего куреня. Слушал горе Берегини, которое висело в воздухе густым, тяжёлым облаком.

Оно текло через него, это горе. Чужая, всепоглощающая боль. Он чувствовал её, как холодную воду, заливающую всё внутри. Она подступала к горлу комом, щипала глаза. Он не плакал. Он просто резал, становясь проводником этой боли, этого горя. Он не пытался его остановить или преобразовать. Он просто пропускал его через себя и вливал в растущий под резцом узор.

Он не знал, сколько прошло времени. Знак был готов – ровный, глубокий, будто выжженный в кости. Пластина лежала на его ладони, и она была тёплой. Не от его руки, а изнутри. И тихой. Но не мертвой тишиной. А тишиной после бури. Тишиной принятия.

Он поднялся на одеревеневшие ноги и, не глядя на Ставра, вышел из мастерской. Подошёл к куреню, где лежало дитя. Женщины, сидевшие внутри, смотрели на него с немым вопросом. Он не стал заходить. Он протянул руку с амулетом Берегине.

Та медленно подняла на него взгляд. Её глаза были пусты. Она взяла пластину. Пальцы её дрогнули, когда она коснулась знака. Она не сказала ничего. Просто сжала кость в кулаке и прижала к груди, снова уйдя в себя.

Ведунок развернулся и пошёл прочь. Он был пуст. Выпотрошен. Внутри не осталось ничего – ни страха, ни горя, ни даже собственных мыслей. Только лёгкая, звенящая пустота.

На следующее утро, когда он вышел из мастерской, чтобы набрать воды из колодца, на пороге лежал небольшой свёрток. Из грубого холста. Он развернул его. Внутри лежала маленькая, неловко вырезанная из дерева птичка. Крапивник. Крылья были едва намечены, но в позе чувствовалось движение, готовность вспорхнуть.