Дмитрий Артюхов – Костомор-1.Костяной Ученик (страница 2)

Он дышал рвано, как рыба на берегу. И вдруг – толчок. Словно его самого ударили по рогам. Головокружение. Чувство огромной, дикой мощи. И запах – не окружающей мастерской, а хвои, мокрого снега, звериного пота. Он ахнул и чуть не выронил обломок.

– Дальше, – неумолимо сказал Ставр и убрал первый кусок, вложив в его потную ладонь гладкую бабку. – Этот.

Ведунок сглотнул, снова закрыл глаза. На этот раз он проваливался быстрее. Бабка была тёплой. От неё веяло скучным покоем, жеванием жвачки, теплом собственного тела и запахом навоза. Никакой ярости. Только тупое, довольное существование и короткий, тёмный взрыв в конце. Он даже вздрогнул, когда тот наступил.

Так продолжался весь день. Ставр был безжалостен. Позвонки птицы – вихрь, полёт, страх перед ястребом и резкая боль. Зуб лося – вкус горькой коры, сила, текущая по жилам, и странная, ноющая пустота, будто что-то потерял. Клык молодого волка – вечный голод, злоба, выжженная в душу с молоком матери, и ликующий вой в ночи.

К вечеру голова Ведунка гудела, будто в неё залетел шмелиный рой. Он сидел, обессиленно прислонившись к стене, его пальцы дрожали. Он был пуст и одновременно переполнен чужими жизнями, чужими смертями.

– Теперь, – сказал Ставр, возвращая ему тот самый первый обломок рога. – Слушай. Но не бойся того, что услышишь. Слушай и решай – твой это голос или нет.

Ведунок сжал кусок рога. Он снова полез в ту внутреннюю темноту, уже зная дорогу. И ярость накатила снова, та же самая. Горячая, слепая. Но теперь он не отшатнулся. Он позволил ей течь через себя, как потоку ледяной воды. Он чувствовал её, но она не была его. Это была чужая ярость, застрявшая в кости.

– Чья? – спросил Ставр, наблюдая за его лицом.

– Оленя, – выдохнул Ведунок.

– А этот? – В его руку лег позвонок птицы.

– Не знаю, Ласточки? Нет, Сокола? – он смутился.

– Не важно, – отрубил Ставр. – Важно, что ты слышишь разницу. Один кричит, другой шепчет, третий поёт. Твоя задача – не испугаться песни. Понял?

Ведунок кивнул. Он был слишком измотан, чтобы говорить.

– Завтра – с иглой, – Ставр повернулся и ушёл вглубь куреня, оставив мальчика одного.

На следующий день началось иное. Ставр принёс ту же корзину и туго завязал Ведунку глаза куском грубого холста.

– Будешь щупать и слушать. И говорить, что за зверь.

Это оказалось вдесятеро труднее. Без зрения он был беззащитен перед накатывающими ощущениями. Он брал в руки кость, погружался в её память и пытался назвать то, что видел и чувствовал. Чаще всего он ошибался, путал.

– Заяц, – говорил он, сжимая в пальцах гладкий обломок.

– Бобр, – поправлял Ставр, и его голос не выражал ни одобрения, ни раздражения. – У зайца страх дрожит. У бобра – упрямый. Чувствуешь? Он плотину свою до последнего держался.

Он учил его не просто слышать, а различать оттенки. Голод волка отличался от голода лисицы. Страх мыши, затоптанной копытом, был иным, нежели страх птицы, пойманной хищником.

– Всякая тварь по-своему жизнь покидает, – говорил Ставр, пока мальчик, с завязанными глазами, водил пальцами по очередному обломку. – И след этот на кости остаётся. Ты этот след читать учишься. Как по снегу следы читают.

Иногда, когда Ведунок слишком глубоко уходил в чужую смерть, его начинало мутить. Однажды, прикоснувшись к крошечной, хрупкой косточке, он почувствовал лишь холодный, безразличный ужас и липкую сырость. Его вырвало прямо на порог.

Ставр молча подождал, пока его отпустит, и сказал:

– Землеройка. Её уж в норе задавил. Его смерть – чужая. Её – своя. Тяжелее она.

Шли дни. Постепенно мир вокруг Ведунка наполнился невидимыми сущностями. Прогуливаясь по лагерю, он теперь бессознательно улавливал эхо от костей, разбросанных у скотобойни, от выброшенных объедков, от старых, истлевших в земле останков. Это был тихий, непрекращающийся хор мёртвых голосов.

Однажды вечером, когда он сидел у своего колода и перебирал кости из корзины уже без повязки, он почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Не Ставра. Он поднял голову.

В дальнем углу мастерской, где грудами лежали невыделанные шкуры, стояла Тень.

Она не была похожа на обычную тень от очага. Она была гуще, плотнее. В её очертаниях угадывалось нечто звериное – мощные плечи, склонённая голова. И две точки света, две крошечных, холодных точки, словно отдалённые звёзды, горели в её глубине. Они были направлены на него.

Ведунок замер, не в силах пошевелиться. Он не чувствовал страха. Вернее, страх был, но старый, знакомый, как страх перед глубокой водой или высотой. Это была часть этого места. Часть правил.

Тень не двигалась. Она просто стояла и смотрела. И в её взгляде не было ни злобы, ни дружелюбия. Был лишь немой, древний интерес.

– Не обращай внимания, – раздался голос Ставра. Он стоял на пороге, держа в руках свежую охапку лучин. – Он всегда здесь. Просто раньше для тебя невидим был.

– Кто? – прошептал Ведунок.

– Дух места. Хранитель. Или страж. Как назвать. Он старше этих стен. Старше меня. Живёт в самых старых костях, что в земле под нами лежат, – Ставр бросил лучины в короб. – Он смотрит, чтобы равновесие не нарушить. Чтобы тот, кто с костью говорит, сам костью не стал.

Ставр подошёл к углу, к груде шкур. Тень не исчезла. Она словно сгустилась ещё больше.

– Вот, – Ставр протянул руку, но не к тени, а к лежавшей на шкурах большой берцовой кости, тёмной и потрескавшейся от времени. – Чей?

Ведунок, не отрывая взгляда от горящих точек, потянулся к кости. Он боялся прикоснуться. Это была самая старая кость, которую он держал в руках.

Его пальцы коснулись шершавой поверхности.

И мир провалился.

Не было ни ярости, ни страха. Был покой. Но не покой барана. Это был тяжёлый, безмолвный, каменный покой. Мудрость, выношенная веками. Он видел бесконечную зиму, медленное движение ледника, перемалывающего горы. Он чувствовал тяжесть бивней, которые были не оружием, а инструментом для добычи жизни из мёрзлой земли. Это была память мамонта. Существа, которого он никогда не видел и которое исчезло с этой земли за тысячи зим до его рождения.

Он сидел, не в силах вымолвить ни слова, с костью в руках. Тень в углу медленно растаяла, словно её и не было.

Ставр смотрел на него, и в его глазах светилось нечто, что можно было принять за удовлетворение.

– Теперь ты знаешь, – сказал он тихо. – Голоса бывают громкие. А бывают глубокие. Одни кричат о своей боли. Другие молчат о своём знании. С первыми работать легко. Со вторыми – страшно. Потому что их молчание заразительно. От него сам костенеешь.

Он взял у Ведунка из рук древнюю кость и бережно положил её обратно на шкуры.

– На сегодня хватит. Иди.

Ведунок вышел, шатаясь. Воздух снаружи показался ему неестественно лёгким и пустым. Он поднял руку, разглядывая свои пальцы. Они были теми же. Но внутри него теперь жила тишина мамонта. Глубокая, всепоглощающая. И он понял, что это – самый страшный голос из всех, что он слышал. Потому что он не пугал. Он звал. Звал в вечный покой, в каменное безмолвие.

Он посмотрел на освещённую вечерним солнцем мастерскую. И ему показалось, что в её тёмном проёме на миг снова вспыхнули две холодные, звёздные точки.

3 глава. Игра в молчанку с лешим

Лутошка – так называлась кора молодой липы – была нужна Ставру для пропитки. Её сдирали весной, когда сок шёл по стволам, и сушили в тени, чтобы не потеряла свою клейкую силу. Ведунку поручили набрать полный берестяной пестерь. Задача была несложной, почти отдохновением после недель, проведенных в душной, наполненной голосами мастерской. Он с облегчением выскользнул за частокол, затянутый утренним туманом, и побежал к опушке, где стояли липы.

Лес встретил его привычным гулом – щебет птиц, стрекот кузнечиков в траве, шелест листьев. Воздух пах влажной землёй, грибами и цветущим иван-чаем. Ведунок, освоившись, принялся за работу. Его маленький нож с лёгким скрипом входил в кору, он поддевал её и тянул длинными, грязновато-белыми лентами. Он складывал их аккуратно, стараясь не порвать. Работа спорилась, короб постепенно наполнялся.

Он углубился в чащу дальше, чем планировал, привлечённый крупными, ровными стволами. И лишь когда решил, что набрал достаточно, и выпрямил затекшую спину, понял, что что-то не так.

Тишина.

Она наступила внезапно, словно кто-то гигантской ладонью придавил все звуки разом. Исчезли птицы. Смолкли насекомые. Даже листья на деревьях замерли, не шелохнувшись. Лес стоял, как заколдованный. Солнечные лучи, ещё недавно пробивавшиеся сквозь кроны, померкли, будто день внезапно качнулся к вечеру.

Ведунок замер, сжимая в потной руке рукоять ножа. Он медленно обернулся. Знакомой тропы, протоптанной косулями и обитателями лагеря, не было. Вместо неё меж корней вились три абсолютно одинаковые, незнакомые дорожки. Сердце его гулко стукнуло о ребра. Он знал эти сказки, эти страшилки, которые шептались по вечерам у костра. Леший водит.

Он сглотнул комок страха и шагнул к той, что казалась ему верной. Шёл осторожно, вглядываясь в деревья. Сначала всё шло, как будто нормально. Но через сотню шагов он снова вышел на то же место. Три тропы. Тот же пень, будто гигантский табурет, поросший зелёным мхом. Он попробовал другую. И снова – пень, три тропы.

К горлу подкатила тошнота. Он побежал, уже не разбирая дороги, сбивая кору с локтей о сучья, задыхаясь. Лес вокруг словно сжимался, стволы становились теснее, ветви цеплялись за одежду, будто живые руки. Он бежал, пока не уперся лбом в шершавую кору сосны. Поднял голову – перед ним снова зияли три узких прохода меж деревьев.