Дмитрий Артюхов – Иной Лес.Книга вторая.Цена Равновесия (страница 2)

У самых корней сияющего исполина на сырой земле сидела Весея.

Мир вокруг рушился, но вдова не зрела сечи. Её натруженные руки судорожно обнимали ствол. Древо билось мелкой дрожью. Весея нутром чуяла эту муку. Серебряные листья чернели, сворачивались в сухие трубки. Защитный купол над посадом тускнел. Каждый перерубленный скверной корень отдавался в теле женщины жгучей болью. И болело не Древо. То слабела её Дарина, теряя силы где-то далеко, на мертвых тропах.

— Нет... — горячечно шептала мать. — Не отдам.

Она выхватила из-за пояса старый костяной серп для трав. Острие тускло блеснуло в отсветах пламени. Весея не колебалась. Закон Иного Леса требовал платы: ничто не даётся даром.

Лезвие глубоко резануло по левой ладони. От запястья до самых пальцев. Горячая алая струя хлынула на бледную кору, стекая к истерзанным корням.

— Пей, доченька, — хрипела Весея, намертво прижимая окровавленную ладонь к стволу. — Пей мою кровь. Годы мои бери. Держи Щит!

Древо содрогнулось. Кровь не коснулась земли — живая кора жадно впитала её до последней капли. На стволе вспыхнул багровый, бьющийся словно сердце узел. Свет купола мгновенно переменился. Серебро налилось тяжёлым, гневным багрянцем — цветом раскалённого кузнечного горна.

Ветви, стягивавшие пролом, набрякли жилами. С оглушительным треском они метнулись вперёд. Живое древо, напитанное жертвенной материнской кровью, прошивало панцири насквозь. Корни вздыбились из-под земли, оплетая роющих выродков мёртвой хваткой, растирая их в серую пыль. Гибельная стужа захлёбывалась в ярости горячей крови.

Борислав, едва устояв на ногах от хлестнувшей волны силы, обернулся. Весея сидела у корней, бледная как полотно, но живая. Из-под коры выскользнули тонкие, светящиеся серебром нити-корешки, туго оплетая её запястье. Исконный Лес умел хранить своих. В обмен на кровь Древо гнало по остывающим жилам женщины свой густой, живительный сок, как издавна делало это для оборотней-стражей. Мать поила Щит, Щит поддерживал жизнь матери. Нерушимый союз.

Весея дышала тяжело, с закрытыми очами, но сердце её билось ровно. Щит над Березовым Бором выстоял. Багровый. Непроницаемый.

Наступило затишье. Не победа — лишь краткая отсрочка.

Уцелевшие смески отползали во мрак, сливаясь с тенями. Волкомир и выжившие оборотни тяжело осели у частокола, их хриплое дыхание рвало ночную тишь.

Во дворе посада заливали огонь. Густо шипела вода на углях. Кто-то глухо стонал в темноте. Мальчишка-оборвыш молча тащил глиняную корчагу с водой, оставляя на земле мокрые следы.

Борислав грузно опустился на колено перед телом Ставора. Шершавой дланью закрыл павшему лучнику остекленевшие очи. Рядом замер Всеволод, сжимая почерневший топорик.

— Отбились, — хрипло выдохнул вождь Волков.

— Удержались, — поправил Борислав, с трудом разгибая спину. Он посмотрел на пылающий багрянцем купол. — Сие лишь первая волна. Сухокост прощупал броню. В следующий раз пошлёт тех, кто бьёт наверняка.

Борислав обернулся к измождённым, покрытым копотью ратникам.

— Останки скверны — в огонь! Жечь дотла. Раненых несите к знахаркам. Заколачивайте пролом. К рассвету чтоб новый частокол стоял, хоть из собственных костей его сложите.

Вождь не сулил скорой победы. Северяне верили не в пустые речи, а в толщину дубового бревна да тяжесть боевого топора. Больная жёлтая мгла над лесом не рассеялась. Ветер всё так же нёс горький пепел.

Где-то далеко на востоке, за запретными рубежами, вёл остатки рати Ратибор. Где-то на юге, продираясь сквозь топи, шли друг к другу Милана и Вежана. А здесь, на северной Меже, суровые мужи утирали грязь с лиц и брались за плотницкие топоры.

Время, отпущенное им, таяло с каждой каплей жизненных сил, отданных корням багрового Древа. Тяжёлая тишина пред новым штурмом сомкнулась над посадом, словно могильная плита.

Глава 2. Рождение Бездны-на-Ладони

Где-то далеко на севере, за гибельными топями и дремучими лесами, захлёбывалась кровью великая сеча. Сюда, на залитую стылым лунным светом поляну, не долетал ни лязг боевых топоров, ни предсмертный хрип ратников. Бескрайние вёрсты поглощали любые звуки.

Здесь царила тишина. Мёртвая, хрупкая, как первый осенний ледок на луже. Наступи — и хрустнет, утянет в тёмный омут. Лишь Вежана да Милана не ушами, а самой кровью чуяли, как на другом краю земли трещит и стонет Явь.

Две ватаги замерли друг напротив друга. Два осколка расколотого мира. С одного края — седой Гром, Ведарь, слившаяся с тенями Древяница да скоморох Радомир. С иного — Милана, старый Горислав, Сармата-кочевница да отрок Вадим. Пальцы воинов до белизны стиснули рукояти сабель и древки копий. Никто не верил никому. Воздух натянулся тетивой тугого деревянного лука.

И тут свершилось то, чего не ведал ни один закон Яви. Вежана и Милана, не сговариваясь, шагнули навстречу. Одновременно. Беззвучно.

Они шли по пожухлой траве, не сводя очей. Ступали медленно, страшась разрушить хрупкое напряжение сего мига. Гром вскинул тяжёлую длань, осаживая Ведаря. Горислав глухо рыкнул на своих, преграждая путь. Даже Храпок, матёрый лесной зверь, припал брюхом к земле и смолк — лишь серые уши нервно прядали. Никто не смел вздохнуть.

Вежана плыла тенью. Ветхая рубаха едва трепетала на ветру. Внутри Девы-Духа бушевал пожар — чужая мука хлынула в неё вешним паводком. Чёрный пепел разорённых посадов, сиротская тоска, липкий, леденящий страх. Она тонула в этом потоке, захлёбывалась им. Но сквозь кровавую муть чётко видела вторую. Бледный лик. Распахнутые очи, полные той же бури.

Они сходились, словно два берега одной реки, готовой вот-вот выйти из русла.

Милана чуяла, как со дна её нутра поднимается нечто древнее. Тот самый дар, спавший в княжьей крови. Дикая, неприрученная мощь ломала рёбра, просилась наружу. Девочка шла, сглатывая подступивший ком. А пред ней вырастало её собственное отражение из Иномирья. Дева с ликом лесного духа, в чьих зрачках стыла вечность. И этот взор стал для Миланы единственным якорем. В нём не было угрозы. Лишь бездонная глубина и понимание.

Они сошлись в самой сердцевине поляны. В двух шагах друг от дружки. Близко. Так, что различали каждую чёрточку на бледных лицах.

Милана тяжело подняла руку. Ладонь, стёртая жёсткими поводьями и покрытая степной пылью, раскрылась. Без ножа. Без угрозы.

Вежана смотрела широко распахнутыми очами. Сделала последний шаг.

Меньше пяди разделило их.

И твердь содрогнулась. Сила, спавшая доселе, вырвалась на волю. То не был взрыв или удар слепой молнии. То было рождение.

Воздух зазвенел бьющимся хрусталём. Звон перетёк в гул — низкий, утробный, тянущий жилы, идущий из-под земли и с самых небес разом. Лунный свет скривился, преломился, как в мутной слюде.

Там, где чуть не соприкоснулись их пальцы, вспыхнула точка. Чёрная, как волчья пасть. С крошечное просяное зёрнышко. Но в ней таилась такая первозданная тяжесть, что у воинов мигом спёрло дыхание.

Точка пошла в рост. Она не жгла — она пожирала саму суть вещей. Где ползла её незримая кромка, Явь просто меркла. Трава не тлела — она обращалась в серый прах, а после и прах исчезал без следа. Звуки ветра, шелест сучьев, сдавленное дыхание людей — всё втягивалось в эту воронку, бесследно утопая в немой пустоте.

Родилось чёрное семя. В три шага шириной. Идеальный круг абсолютного небытия. То была не темень ночи или печной сажи. То была первородная пустота, царившая до сотворения тверди. Она пила лунный свет, делая ночь вкруг себя гуще дёгтя. Воздух по краям шёл мутной рябью, искажая лики дев, застывших в самом пекле сего чуда.

Радомир дёрнулся. Губы скомороха разошлись, но крик так и не родился. Утративший в Топях человеческое тепло, он чуял сию изнанку острее прочих — в его лишившихся веса костях застыл не просто животный страх, а холод грядущего Конца. Конец тверди, ветру, звуку.

Ведарь зрел иное. Дар эмпатии обнажил пред ним нити. Серебристые, багровые, золотые жилы судеб, пронизывающие поляну. И он видел, как эти жилы, касаясь чёрного круга, бледнели. Стирались. Не рвались с треском — просто исчезали, перемолотые в ничто. Судьбы всех, кто стоял на поляне, вытягивались, искажались, ползя к этой бездне. Кровь юноши заледенела.

Горислав рванулся вперёд. Кожаные сапоги вспахали дёрн. Но грудь упёрлась в незримую преграду. Старые жилы вздулись на шее — тщетно. Он заорал, зовя Милану. Но глас его, достигнув черноты, сделался комариным писком и сгинул в безмолвии.

Вадим вскинул сулицу, костяшки побелели на деревянном древке. Куда бить? В пустоту? В княжну? Отрок застыл, сломленный парализующим мороком.

Гром, до седин привыкший к дивам Иного Леса, лишь намертво стиснул топорище. Прищур старого Волка сузился. Бывалый гридень смекнул: тут железо не в помощь. То стихия, пред коей человек — лишь сор на ветру. Они здесь только свидетели.

А в самой сердцевине, на краю разверзшейся Бездны, стояли девы.

Их пальцы так и не сомкнулись. Пядь меж ними заполнила порождённая ими же пустота.

Милана осязала, как родовой страх утих. Сгорел, оставив лишь стылую, неподъёмную мощь. Она стала ключом, но не ведала, какие врата отворила. Вежана чуяла, как чужая мука, грозившая смять её разум, утекает в чёрный омут. Дева возвращала себе себя, но цена сему — пудовая тяжесть, намертво придавившая её к земле.